Самое лучшее утро

      В пять утра Луи не спалось. Но это был не тот тип бессонницы, когда ты проклинаешь каждый час за то, что он идет так медленно, словно в издевку оттягивая рассвет, начало дня и конец бесконечно длинной ночи. Нет. Здесь совершенно другое. Что-то свежее и живое витало в воздухе, словно сама весна вошла в небольшую комнатушку Луи через открытое окно и заполнила всё пространство собой: запахом цветов, молодых листьев, легким прохладным ветром и музыкой птиц. Спать не хотелось. Просто потому, что весна пропитала все естество.       Луи откинул одеяло и прошлепал босыми ногами по деревянным половицам к приоткрытому окну. Воздушные полупрозрачные занавески колыхал нежный ветерок, который тут же запутался в растрепанных волосах цвета карамели, стоило только Луи распахнуть окно настежь, вдыхая полной грудью чистый утренний воздух и улыбаясь гаснущим звездам на предрассветном небе. Птицы неумолимо исполняли самые лучшие мелодии, нежное звучание которых напоминало о мягкой сладкой нуге из любимых конфет.       Облако тумана медленно уплывало на запад, и Томмо нетерпеливо шлепал босыми ногами, мечтая пробежаться ими по мягкой траве, сбивая с нее бусинки серебряной росы.       «В пять утра можно быть безумным», — решает Луи и, натянув на голые плечи хлопковую рубашку и запрыгнув в легкие шорты, выбегает на улицу, тихо и осторожно прокравшись мимо родительской спальни. Он бежит босиком по мягкой, словно бархат, траве, омывая босые ступни утренней росой, и улыбается. Улыбается так широко и так искренне, будто он маленький ребенок. Луи смеется, раскинув руки в стороны и кружась, ветер гуляет у него под рубашкой и, прикасаясь холодными лапами, оставляет мурашки на молочной коже.

♡

      Гарри не спит, потому что всю ночь пишет песню, мотив которой он носит в себе вот уже третий день, но слова… Слова от чего-то отказываются сливаться в гармоничную рифму, нарушая идеальное сочетание звуков. Первый куплет родился легко и играючи, Гарри даже сам удивился внезапному приливу вдохновения, но оно улетучилось, как только Стайлс зачеркнул первую строку припева, и все пошло под откос. Слова крутились в голове в совершенном беспорядке, их так много, что казалось, будто это рой насекомых жужжит в кудрявой голове. В какой-то момент Гарри показалось, что припев идеально подходит к куплету, как подходят детали пазла друг другу. Но когда он тихо сыграл полученное, то скомканный лист бумаги отправился куда-то под ноги. Все последующие наброски тоже комом катались у босых ног Гарри.       Стайлс тяжело вздохнул, откинувшись на спинку деревянного стула, и потер уставшие глаза. Он бы, наверное, так и уснул в неудобной позе, если бы огромные часы в коридоре не пробили ровно пять утра. Стайлс медленно потянулся и протопал к окну. Предрассветные блики уверенно прогнали с улиц сумрак ночи, отмеряя минуты до восхода солнца. Птицы встречали новый день веселым чириканьем, и Гарри позавидовал их природному умению создавать мелодии, искрящиеся чистотой звука. Туман медленно растворялся, оставляя после себя свежесть и запах влажной земли.       Что-то заныло в груди Гарри, и он почувствовал острую потребность в природе. Потребность стать одним целым с природой. Через росу, через мягкие, словно перья, прикосновения ветра и пение птиц. Гарри вдохнул полной грудью утренний воздух и ощутил легкость в каждой клетке своего тела. Волшебно… Но слишком мало. Недостаточно. Гарри хочет не просто наполнить себя легкостью природы, он хочет стать ее частью, а может, даже раствориться в ней. Поэтому он накидывает на плечи поверх растянутой футболки любимый изумрудный тренч, выходит на улицу и целиком отдается моменту, вбирая в легкие пленительный аромат петрикора и растворяясь в предрассветном моменте прежде, чем он исчезнет за лучами солнца.       Мягкая трава щекочет босые ноги Гарри, когда он идет туда, куда ведет его сердце, трепетно бьющееся в грудной клетке, распространяя по сосудам теплые волны умиротворения.       Гарри смотрит на небо, смотрит на птиц, измеряет шагами поле и улыбается, всецело отдаваясь мимолетному явлению.       И вдруг Гарри замирает. В ансамбль птичьего пения врывается посторонний звук. Чей-то ненавязчивый смех, словно тягучий мед, разливается по пустынному полю, и Гарри осторожно перебирает ногами по направлению к источнику мягкого звука — приглушенного смеха.       И за пеленой тумана Гарри видит парнишку в легкой хлопковой рубашке и коротких шортах, в карамельных волосах играет ветер, руки раскиданы в стороны, на лице сияет улыбка. Чистая. Невинная. Гарри еще никогда не доводилось видеть столь искренней улыбки. Если честно, Гарри не видел ничего более прекрасного и завораживающего, чем одинокая фигура парнишки с невинной улыбкой. Именно поэтому, наверное, не стоит упрекать Стайлса за то, что он смотрит на фигуру в широкой рубашке непозволительно долго и, возможно, слишком пристально.       Парень снова смеется, и от него веет свободой и вдохновением. В голове Гарри слова слагаются в строчки и звучат больше, чем идеально. Они поют так же, как поет природа. Они звенят свободой, легкостью и гармонией. Они поют жизнью. И Гарри хочет убежать. Немедленно. Прямо сейчас. Чтобы успеть записать всё на бумаге, не потеряв ни единого слова. Но он не может. Он прикован к одинокой фигуре и невинной улыбке. Он прикован и не знает, как освободиться от этих цепей, и если честно, то он и не хочет знать.       — Привет, — внезапно произносит парнишка, возвращая Гарри из мира грез в реальность. И, о боже, реальность куда лучше грез. Реальность встречает Гарри яркими голубыми глазами, цвета поверхности заледеневшего озера, и такими же глубокими.       — Что ты тут делаешь в такую рань? — спрашивает парень, и Гарри не знает, сколько еще подарков приготовило для него сегодняшнее утро. Потому что голос парня такой же звонкий, как весенняя капель, и игристый, как шампанское.       — Эй, — в голубых глазах мелькает волнение, — всё хорошо? — парень теребит рукав Гарри, обеспокоенно вглядываясь в лицо кудрявого.       — Д-да, — кивает Гарри и замолкает, полностью очарованный смеющимися лазурными глазами.       — Так что ты тут делаешь в такую рань? — голос Луи звенит как колокольчики ландышей.       — Пишу песню.       — М-м-м, — улыбается Томлинсон. — О чем песня?       — О тебе.       Брови Луи медленно ползут вверх, улыбка гаснет, в глазах читается немой вопрос, но на самом дне зрачка Гарри успевает словить приятную лесть.       — Споешь?       — Без пианино не смогу.       — Тогда пойдем к пианино, — отвечает Луи, потому что в пять утра можно быть безумным.

♡

      В домике Гарри пахнет лавандой и горят свечи. Расправленная кровать и скомканное воздушное одеяло выглядят так чертовски по-домашнему, что Луи едва сдерживает себя от того, чтобы с разбегу плюхнуться на широкую кровать.       Гарри садится на кушетку и начинает играть, заполняя пространство комнаты невероятно прекрасными звуками. Ноты, подобно цветам, распускаются под длинными пальцами, сливаясь в гармоничную симфонию, гипнотизируя Луи своим звучанием.       Гарри играет, а Луи наблюдает за ним, полностью зачарованный и мелодией, и Гарри: его игрой, его руками, его осанкой — всем им. С Луи такое впервые. Он чувствует себя плиткой шоколада под горячими солнцем. Он чувствует себя хрупким стеклом, дающим мелкие трещины от хриплого, низкого голоса Гарри и от слов. Слова вспенивают кровь, подобно наркотику, одурманивают разум и спутывают мысли. Гарри доигрывает последние ноты, и в комнату возвращается тишина. Теперь уже звенящая, оглушающая. Луи не в силах произнести ни слова, да что там, он даже не в состоянии собрать разлетевшиеся на куски эмоции воедино. И Гарри, кажется, тоже вывернут наизнанку: он не двигается, голова и плечи опущены, пальцы все еще лежат на клавишах.       — Как тебя зовут? — внезапно спрашивает он, поворачиваясь к Луи, пытливо глядя на него стеклянными глазами.       — Луи, — отвечает Томмо чужим голосом.       Он замолкает, и тишина снова нависает над ними, ложась на плечи тяжелым грузом. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Луи начинает:       — Это было...       — Ничего не говори, — резко встревает Гарри, не сводя глаз с Луи. — Не сейчас. Пожалуйста, — умоляет Стайлс и резко разворачивается к Луи спиной.       Томлинсон замолкает, потому что понимает. Потому что знает, что это было слишком откровенно для них обоих. Гарри тоже дал трещину, и ему тоже нужно время, чтобы соединить осколки.       Часы в коридоре пробивают шесть утра, когда руки Луи ложатся на плечи Гарри. Тот вздрагивает, но не отталкивает, и Луи понимает, что Гарри разбит по его влажным щекам.       — Хочешь, я заварю тебе чай? — полушепотом спрашивает Луи.       Гарри кротко кивает, Томмо переплетает их пальцы, и они вместе плавно перемещаются на кухню.       Они пьют чай с мелиссой в спальне на подоконнике и встречают рассвет. Их ноги переплетены, тепло от чашек отдается приятным покалыванием в ладонях. На умиротворенных лицах сияют улыбки. Нежные-нежные. И где-то вдалеке слышно пение птиц.       Это самое лучшее утро Луи.       Это самое лучшее утро Гарри.