По пятницам

      Айзек тщательно надирается каждую пятницу. Алкоголь жжет изнутри, расползается пьянящей горечью и глушит начисто все чувства и эмоции. И это действительно то, что нужно Лейхи. Он жаждет забытья, жаждет рухнуть в обливион и спустить к чертям все свои проебанные впустую дни.       Лейхи опрокидывает в себя стопку абсента за стопкой, мешает несмешиваемое, а после – идет трахаться. Ему все равно, с кем, где и как. Ему просто нужно выпустить пар, засадить кому-то в самое горло, следя из-под полуприкрытых век за рваными движениями и цепляясь за волосы. Желательно, темного цвета.       Шуршит под пальцами разрываемый пакетик контрацептива, чье-то дыхание – чужое, пьяное, смрадное – обжигает шею, и неоновые буквы плывут перед глазами. В сортире местного клуба тесно, воняет табачным дымом и чем-то терпким, приторно-сладким, и Айзека мутит. Внутри пусто, как-то холодно, безразлично, и он молча, сжав зубы, движется в такт, подается бедрами назад, принимая, чуть подрагивая. Представляя другое тело, другие руки, другой ритм. Едва ли не срываясь на тихие, задушенные рыдания.       Кончает, крепко обхватив член у основания – до боли, до пелены слез во взгляде, и отворачивается от мажущих поцелуев. Нет, только не губы. Хоть что-то, хоть что-то, блять, должно остаться нетронутым на его грязном теле.       Даже не оглядывается, прижимается лбом к холодной грязной стене и жмурится, пока слишком ласковые пальцы скользят по телу, оглаживая, принося только чувство нескончаемого отвращения. Не те, не те пальцы, не те движения, не те жаркие губы, прихватывающие плечо. Сука.       Ему плохо. Ему пиздец как плохо каждую пятницу.       Он совсем не помнит, когда это началось. Когда дышать стало трудно, а смотреть – невозможно. Когда он просто-напросто утонул в карих глазах.       Скотт стал его персональным ядом быстрого действия: растекся по венам, заполнил крошечные клеточки, забился под ребра, сдавил горло до спертого дыхания. Айзек старательно учился дышать после каждого внимательного взгляда альфы и тихого, почти нежного «как ты?».       Херово. Вот честно.       Айзек умирал всякий раз, как Скотт прижимал к себе Эллисон, зарывался носом в ее волосы и что-то урчал в маленькое ушко. Лейхи прекрасно слышал и разбирал, что именно, а потом болезненно дрочил ночами, слушая стоны за стенкой и пытаясь представить, что ласковые слова обращены не к хорошенькой охотнице.       Потом появилась Кира – и Эллисон отступила, такой же тоскливой тенью, как и он сам, начала ошиваться рядом. Айзек скалился в улыбках, молчал, думал, мучительно думал вечерами все о том же – и калачиком сворачивался на белоснежных простынях, до судорог сжимая кулаки. А после, поутру, ловил руками тонкие ладошки охотницы, усердно делал вид, что немножечко счастлив – но неотступно следовал за Скоттом в каждой самой безрассудной авантюре, считывая любые его движения.       И ночами менял воспоминания как картинки, мечтая о других местах, обстоятельствах, временах, другом лице напротив лица МакКолла. Своем лице.       Звездочки под веками ширились, вырастали до размеров вселенной, играли нереальными оттенками и лопались где-то в висках. Оргазм отдавал слабостью под коленками и стальным привкусом на языке. А перед глазами все – черная челка, широкий зрачок да каряя радужка.       Взрывом.       Айзек до сих пор чувствует себя каким-то неполноценным.       А потом его жизнь, покатившаяся к ебеням еще со смерти матери, разом ухнула в бездну. Одним, блять, слитным движением.       Он и сейчас не вспомнит, почему не расслышал звона ключей и тихих шагов вверх по лестнице. Запомнил лишь выражение лица Мелиссы, застывшей на пороге комнаты Скотта.       Скотта, будь оно не ладно!       – Айзек? – Удивления в голосе хоть отбавляй.       Да, это он. Сидит на кровати ее сына, чуть ли не зубами вцепился в его футболку, жадно зарывается носом и вдыхает дурманящий, сводящий с ума запах своего альфы. Запоминает нотки прекрасных ароматов и снова рисует идеалистические картинки. И с оттягом надрачивает себе в ладонь.       Еб вашу мать.       Айзек подрывается с места раньше, чем Мелисса успевает среагировать.       Вскакивает, не дожидаясь, молнией проскальзывает мимо нее в коридор и буквально влетает в отведенную ему комнату. С противным скрипом проворачивается в дверном замке ключ. Лейхи торопится бежать – прочь из этого места, города, страны. Блять, да проще сразу на другую планету свалить, чтобы не видеть своего позора. Ему так стыдно, что кровь приливает к щекам, а мутноватые пятна застилают обзор. Расфокусированный взгляд мечется, а руки трясутся: даже несколько вещей на первое время в сумку закинуть у него не выходит.       – Сука, – шипит оборотень сдавленно, зло, как загнанный в клетку зверь, и падает на колени, прижимаясь затылком к такой близкой, холодной двери. Закрывает глаза и произносит уже отчетливее, без змеиного присвиста: – Сука.       Себя, свою «удачливость» и свою хуевую судьбу он проклинает в одинаковых соотношениях.       – Айзек, – за дверью скребутся: мягко, почти что ласково, совсем не так, как кошки на душе. – Айзек, открой, пожалуйста, – зовет Мелисса нежно. – Айзек, дорогой, я знаю, что ты еще здесь.       Айзек, Айзек, Айзек. Набатом по ушам и пудовым молотом по сердцу. Практически как мама.       Лейхи чуть поворачивает голову: его натурально трясет, и в данную секунду он вряд ли способен выскочить прямо в окно в таком состоянии и сломя голову мчаться через лес – и ухмыляется. Криво, грустно. Зеркало из глубин комнаты отражает его перекошенное лицо, и парню противно. Противно до дикой степени. Когда он успел так низко опуститься?       Когда он успел позволить себе расслабиться? И главное – зачем? Чтобы просрать все то малое, что у него появилось после гибели отца?       – Айзек, – тихо шепчет миссис МакКолл и, словно чувствуя состояние оборотня, медленно поднимается, трогает ручку.       Дверь уже не заперта, Айзек – в дальнем темном углу. Там, где ему, по его собственному мнению, самое место. Жаль только, морозильной камеры в комнате нет – Лейхи бы себя и туда затащил в попытках искупления.       Он тоненько скулит – как испуганный, маленький волчонок. Он не должен, не должен был так глупо попасться, так нелепо разрушить проявленное к нему доверие. Просто. Не. Должен.       Теплые руки ложатся на плечи, оплетают лозой, притягивают ближе, и Айзек не успевает заметить, как тонкие пальцы уже гладят его беспокойные кудряшки, едва заметно пробегаются по лбу и щекам, успокаивая, принося освобождение.       – Это нормально, – говорит Мелисса, бережно расправляя складки на помятой футболке. – Это нормально, Айзек, – кивает она, когда Лейхи поднимает на нее затуманенные слезами глаза. – Это действительно нормально, – уверенно произносит, будто бы зная что-то еще, что-то тайное, сокровенное.       Будто бы любя, понимая, уважая и принимая. Как настоящая мать.       Блять, как же ему этого не хватало. И как же, сука, до ужаса сильно все это отличается от того, что привык делать его отец.       Айзек завязывает с перепихонами в темных закоулках каждую пятницу.       Он все так же надирается до мерещащихся чертиков, но теперь попойка – просто попойка. Ему столь же плохо, как и раньше – а, может, и чуточку больше, потому что Эллисон наконец понимает, что рядом с ним ловить нечего. Лейхи чувствует себя без ее присутствия, как без прочной брони – но это больше не кажется ему поводом перетрахать половину Бейкон Хиллса. Он мешает несмешиваемое, но возвращается домой ровно к первому часу ночи и тихонько прокрадывается к себе.       Смотрит в зеркало, и круги под глазами, усталость и бессонница смотрят на него в ответ. Но Айзек улыбается, и улыбка его больше не отдает кривизной и болезненностью. В ней лишь сухая, бездонная тоска.       А поутру он помогает сияющей вечно миссис МакКолл накрывать на стол, пока Скотт дрыхнет где-то там, наверху. В своей комнате, где ценны и нетронуты все без исключения футболки.       Лейхи считает, что это прогресс.       Осень выдается суровой и дождливой, подстерегает на каждом шагу невиданными опасностями. Их враги на этот раз – берсерки-перевертыши, и противостоять здоровым мужикам, перекидывающимся в медведей, ой как непросто. Они ссорятся с Малией, которая требует истребления оборотней, не имеющих над собой контроля. Айзек щурится, неотрывно глядя в ее глаза – ярко-голубая кайма, узенький узор, – отстраненно думая о том, что она сама входит в их число.       Он, как обычно, за Скотта – и в горе, и в боли, и в страшных, промозглых ночах. Шагает след в след, ведет под руку раненную Эллисон. Та только недавно спасла всю их больную на голову компанию от Они, едва отвертевшись в буквальном смысле от смерти, а теперь снова лезет на передовую. Стайлз ворчит, набирая окровавленным пальцем номер. Они в жутком дерьме, и Стилински очень надеется, что Дерек их из него вытащит.       Примчится из соседней страны, кинув все дела ради глупого мальчишки, рыкнет в упрямое лицо – и спасет.       Лейхи почти что смеется, слушая краем уха срывающийся монолог и расценивая шансы.       А после – удивляется безмерно.       Потому что Дерек появляется два дня спустя: он зол, взмылен – явно сорвался прям так, действительно оставив все – и очень красноречиво молчит. Молчит, раздавая удары направо и налево, молчит, выслушивая жалобы на жизнь от Скотта, молчит, не вникая в обвинения Стайлза. И прижимается всем телом, накрывая узкие ядовитые губы Стилински жадным поцелуем.       Айзек слышит, как стучит, ударившись об пол, его челюсть.       Тем же вечером он напивается. Коньяк напополам с аконитовой настойкой – убойная сила.       Утром на глаза попадается ветхий листик календаря. Вчера оказывается пятницей.       Твою налево.       Снег приходит ближе к Рождеству, а с ним – и новые проблемы. Айзек совсем не ругается, хотя за последние сутки он пробежал, не останавливаясь, наверное, сотни километров по припорошенному белым лесу в поисках МакКолла. Тот в огромной опасности – спрятан, заточен где-то глубоко под землей, и Лейхи дико переживает за жизнь и сохранность своего альфы. Но посреди всего хаоса, что творится вокруг, он на некую долю секунды чувствует себя хорошо. Запах Скотта – запах, что отдает кожей перчаток для лакросса, шампунем с мятой и терпким кофе – подвластен ему одному. Айзек мчится впереди, ведя за собой остальных, летит, задыхаясь, прямо на этот аромат. Сердце его бешено отсчитывает мелкие, дробленые удары.       Почему именно он замечает это – ведь у них есть еще и Малия, и безумно, до скрежета зубов надменный вернувшийся Джексон, – Айзек старается не задумываться.       Он просто бежит, стирая в пыль подошвы кроссовок и раскидывая со своего пути любую беду. Кажется, он еще почти никогда не был так зол – и так силен.       А кровавый комочек под ребрами колотится так быстро, что грозит к хуям разорвать грудную клетку.       Рождество встречает Айзека разбитым подбородком, плохо заживающим после воздействия аконита, и мирной атмосферой. Неприятности словно кончились разом, но оборотень все равно боится вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть покой. Он ловит его всеми фибрами души – такой теплый, осязаемый, с привкусом индейки и яблочного пирога.       Мелисса снова накрывает на стол, а он помогает ей доставать с последней полки «праздничные» чашки – яркие, расписные. И откуда только такие? В углу цветными фонариками полыхает елка, и воспоминания о безоблачном (когда-то очень давно) детстве окутывают парня с головой.       Мистер МакКолл режет мясо большим, острым ножом. Айзек еще как-то не готов называть его по имени, хотя отец Скотта с недавних пор – частый гость в этом доме. Он просто еще не привык к этому суровому, вечно хмурому мужчине с взглядом-сканером, будто бы достающим у него из-под лопаток все самое сокровенное.       Айзек садится, елозит на стуле, оглядывается в нетерпении. «Совсем как маленький», – смеется Мелисса, а у Лейхи так давно не было праздника, что он пытается не упустить ни секунды. Спускается Скотт, в той самой футболке – черной, с едва приметным белым лейблом на груди, – и внутри беты что-то замирает. Будто все органы разом перестали работать, а в животе расползается рана – холодная, тянущая, явно гноящаяся. Он спешно прячет глаза, считает зубцы на вилке, отвлекаясь. Скотт, как назло, садится рядом, и Айзек чувствует, как покрываются румянцем его щеки.       Е… он больше не ругается.       С той стороны стола смотрит Мелисса: бесконечно мудро, с пониманием и заботой. Протягивает ладонь и, пока все увлечены смехом и разговором, осторожно дотрагивается до его руки в жесте поддержки. Лейхи, к своему удивлению, даже не отдергивает пальцы. Кивает с благодарностью.       Ужин проходит тихо, сыто, спокойно – именно так, как необходимо. Айзек расслабленный, сонный и поразительно милый с этими заспанными глазами и ворохом кудряшек на голове. Он мечтает только об одном: выспаться. Уже вторую неделю это самое «выспаться» почти равносильно такому нужному «напиться», и парень уверен в том, что каждая богатая на сон пятница – его невероятная почти-что-победа над зависимостью от алкоголя и наркотика под этикеткой «МакКолл».       Звонит Кира – Скотту, разумеется. Щебечет в трубку, и альфа улыбается, мерно говорит прямо в микрофон. Они уже три месяца как «не вместе», но Айзек всегда ставит такие заявления под сомнение. Знает, что разрыв – не приглашение. Так ведь?       Видимо, Кира зовет их гулять: встретится там, посидеть всем вместе. Лейхи воротит уже только от одной мысли об этом – он красочно представляет себе плюющегося ядом Джексона. Понимает, что Уиттмор – последнее, о чем он способен сейчас мечтать.       Но Скотт неумолим.       – Одевайся.       Айзек лениво ползет наверх, открывает свою комнату, нарочно долго копошится в поисках шарфа и куртки. Разворачивается к другу, застывшему у кровати, тягуче, неспешно, медленно надевая теплую ткань – и вдруг охает от неожиданности.       Скотт валит его на кровать. Не случайно, не запнувшись. Резко и без предупреждения. И ловит пальцами запястья, придавливая к пружинистому матрасу.       – Ты пьян, – ляпает Лейхи и тут же осознает всю глупость заявления: оборотни не пьянеют, и Айзек не раз убеждался в этом сам.       Его альфа смеется: приятным, грудным смехом – таким, какого Айзек давно не слышал. Таким… довольным. Счастливым?       – Скотт? – Зовет он, нутром предчувствуя непоправимое.       МакКолл не отвечает – смотрит пронзительно своими блядскими – иначе никак! – карими глазами, и улыбка у него от уха до уха. Хитрая, лукавая, как у черта. Айзеку она бы понравилась, но только не при таком раскладе событий. Он чувствует себя распятым, открытым, уязвимым под чужим телом. На долю секунды Лейхи даже успевает вспомнить отцовский подвал и собственные забитые крики.       А потом его целуют. Ласково, нежно, оттягивая нижнюю губу, придерживая за подбородок, осторожно обводя подушечками пальцев подживающую ранку. Это так внезапно и невероятно, что Айзек замирает, попросту забывая, как дышать, и лежит бревном. Наверное, зря он не позволял своим «разовым» знакомым целоваться. Сейчас у него кровь в жилах стынет, и заполошно бьется сердце – а это намного хуже. Может быть.       Скотт отстраняется и снова смеется, разглядывает его с какой-то заботой, необъяснимым теплом. Наклоняется обратно и шепчет в самые губы:       – Ну же, Айзек.       Боги, его имя этим голосом звучит пиздецки охуенно. И плевать, что он обещал себе не ругаться – рядом со Скоттом все запреты забываются автоматически.       Он открывает рот, подается навстречу. В голове – приятная каша, а по небу скользит горячий шершавый язык. Айзек всегда предполагал, что поцелуи взасос – это что-то крутое, но поцелуи взасос со Скоттом МакКоллом – это ебанный космос. Пальцы альфы отпускают его ладонь, пробегаются вниз по руке и вычерчивают дорожку на плече и ключицах. Лейхи тоненько стонет. Господи боже, ему никогда еще не было так хорошо. От одних простых, мать его, поцелуев.       – Я люблю тебя, – шепчет он, когда Скотт отрывается, спускается мокрой полоской по подбородку на шею, – люблю, люблю, люблю.       Айзек не должен бы этого говорить, но это «люблю» разъедает его серной кислотой уже который месяц, опутывает, стягивает вены и торжественным маршем стучит в висках. Потому что действительно «люблю» – крепко, от макушки и до кончиков когтей, всего-всего, такого волшебного, правильного, восхитительного…       Бессвязная, быстрая речь, полная вздохов и элементарных запинок, потому как желанные губы скользят по косточкам ключиц, выцеловывают дорожки на плечах. Айзек надеется, молится, чтобы альфа этого не услышал. Ему стыдно, снова – за себя, такого податливого, мягкого, за рвущиеся наружу ненужные признания.       Конечно же, Скотт слышит.       – Я тебя тоже, – отвечает он так просто, заглядывая в глаза. – И не было никакой Киры, глупый. Мы работали вместе над масштабным проектом по химии, вот и все. Надо же мне учиться, правда?       Карюю радужку раскрашивают пятнышки-чертинки, а рядом – широкий, бездонный зрачок. Айзек тонет в нем, утопает в словах и ощущениях. Его опять затягивает трясина с названием «МакКолл» – только вот на этот раз из нее не выбраться. Да Лейхи и не хочет.       Он выдыхает: одним толчком прочь сквозь зубы старые беды и обиды, мысли и причуды. Все то, что он выстрадал. Все то, чего боялся и о чем мечтал. Потому что все это сейчас происходило с ним, сейчас, здесь, и не требовались больше идеалистичные картинки для утешения горюющей души.       Короткий вжик молнии, бережные руки на голой коже бедер, и мурашки по всему телу. Айзек успевает подумать о том, что еще миллисекунда – и он кончит прямо так, со спущенными штанами, теряясь в одном лишь зрительном контакте. Но Скотт не дает ему этого сделать.       Он – альфа – и ведет даже в этом. Уверенным движением ладони обхватывает член, оглаживает большим пальцем головку и прослеживает легкими прикосновениями ниточки вен, прихватывает у основания.       – Не вздумай, – как приказ, просьба и обещание одновременно.       Лейхи не успевает даже охнуть, когда МакКолл достает презерватив и разрывает упаковку, быстро и аккуратно раскатывает по его члену. Айзек хмурится, пытаясь понять, а после удивленно поднимает брови. В груди – клубок из сомнения, предвкушения и ярких, слепящих эмоций. Боже, Скотт, какого черта господь сделал тебя таким охуенным?       – Ты же будешь нежным? – Он улыбается, а в глазах волнение мелькает на миг и затухает, исчезает за поволокой наслаждения.       Насаживается, направляя Айзека в себя. В себя, ебать. Ебать. Еба-а-а-ать…       Шипит, закусывая губу, удерживая Лейхи ладонью на месте, замирает, привыкая. Хотя кому еще нужно привыкать – большой вопрос. У Айзека, например, крыша точно едет и скрипит всеми снастями, потому что МакКолл, блять, растянутый. Рас-тя-ну-тый.       Сука-а-а.       – С кем? – На мгновение его захлестывает слепая, неконтролируемая ревность, и бета подается вперед, входит полностью, поднимаясь и прижимаясь, вцепляясь зубами за судорожно трепещущую жилку на смуглой шее. – Когда?       – Глупый, – Скотт улыбается снова, и Айзека откровенно бесит эта злоебучая улыбка. Страхать бы ее с этих блядских губ. – Хочешь порвать мне что-нибудь? Как-никак, ты у меня первый, не забывай об этом.       Брови его сошлись на переносице, а в каждом движении – обычная решимость, присущая только ему. «Если уж идти – то идти до конца». В этом весь МакКолл – через боль к звездам. Дуралей.       Айзека пробирает невероятная нежность, и он просто гладит ладонями чужую спину, вырисовывает странный рисунок на лопатках и скулах, слизывает слезы. «Люблю» – это когда щемит в груди так тоскливо-приятно, когда хочется застыть в этом удивительном единении с дорогим человеком и остановить бег времени.       – Ты двигать собираешься или нет?       – Если я скажу «нет», что мне будет?       – Я задвигаюсь сам, доведу тебя до оргазма и привяжу нагишом на кровати. И уйду гулять с Кирой.       – Понял.       Лейхи толкается на пробу, и перед глазами бегут разноцветные круги, как следы дождя по поверхности воды. Зыбь, рябь и нарастающий внизу живота жар. Второй раз – и Скотт стонет, выгибаясь, обнажая шею и линию челюсти, к которой Айзек сразу же прикасается губами. Остро, жестко, ласково, осторожно. Ебанный спектр чувств не описать, и мир с нарастанием ритма сужается до трех простых вещей: Айзека, Скотта и их дыхания.       Сердце грозится к хуям проломить грудину и выскочить наружу прямо с мясом и осколками костей, а полувскрики-полувсхлипы альфы, наверное, слышит весь дом. Интересно, как мистеру МакКоллу диапазон, которым его сын может брать верхние ноты?       Все меркнет в момент, и между их телами становится мокро. Скотт кончает громко, подрагивая, вцепившись губами в его губы и пальцами с отросшими когтями сжимая его предплечье. Лейхи чувствует, как он сжимается внутри, чувствует запах собственной крови, выступившей из длинных разрезов под тяжелой ладонью, ощущает привкус стали и соли на языке. Он кружит ему голову, ударяет кувалдой по обонянию – и это становится последней каплей.       В последний момент он выстанывает имя Скотта. Не только же он умеет издавать столь поразительно-заводящие звуки.       Сквозь неплотно зашторенное окно видно безоблачное ночное небо. Они лежат на кровати, переплетясь телами, и просто дышат. Ароматом зимнего праздника, въевшимся под кожу запахом друг друга. Вбирают ладонями остатки тепла.       Айзек расслабленно тычется носом в крепкое плечо Скотта и совершенно не хочет ничего спрашивать. Он абсолютно счастлив – и этого ему достаточно. Главное, сохранить это счастье как можно дольше.       – Счастливой пятницы, – хмыкает МакКолл, отворачиваясь на бок, обхватывая своего бету поперек груди и притягивая к себе спиной.       Лейхи поглаживает длинные пальцы, а после, словно вспомнив что-то, тянется к прикроватному столику, стаскивает календарь и долго таращится на бедный, несчастный листочек.       – Блять.       Календарь летит прочь со скоростью света.       – И тебе добрых снов. – Скотт целует его в изгиб плеча и бессовестно ржет. – Маме и папе завтра скажем, что теперь ты – моя девушка.       – Иди нахуй, МакКолл!       – «На хуй»? Уже был там. Мне понравилось. Повторим поутру, Айзек.       И это «Айзек» из припухших губ альфы, абсолютно затраханным, уставшим голосом – лучшее из всего, что Лейхи слышал в своей жизни.       – Ловлю на слове.       Больше никакой выпивки и баров по пятницам. Айзек наконец нашел им достойную замену.