Reanimation

РЕАНИМА́ЦИЯ - Оживление организма в период клинической смерти.

***

Эван ходил из стороны в сторону, измеряя тяжелыми шагами небольшое деревянное строение, в подвал которого он обычно спускал особо неудачливых и наглых выживших. Но сегодня был особенный случай – подвал не пускал его внутрь. Вернее, Оно не пускало его в подвал. Стоило только приблизиться на шаг к ступенькам, ведущим вниз, как черная паутина из жестких прутьев тут же запечатывала вход в подвал, и Эван слышал в голове жесткий приказ: «Не лезь». Пусть маска и скрывала лицо Охотника практически полностью, но язык тела выдавал эмоции Эвана – он волновался. Сильные мышцы плеч и спины были напряжены так, что казалось, будто вот-вот вытолкнут воткнутые в плоть крюки и осколки, за которыми последует струями кровь и гной от старых ран; грудь маньяка вздымалась чаще обычного, а из-под зубастого оскала было слышно частое тяжелое дыхание. Как, должно быть, ему было тяжело. Ему, человеку невероятной физической силы и мощи, способному выдержать и пережить что угодно, но неспособному дать отпор тому, что он не может ударить или сломать – чувствам. Салли наблюдала за ним со стороны, заглядывая в окно ветхого строения, и впервые в жизни абсолютно не понимала Эвана. Во-первых, что могло случиться такого, что он так… переживал? Во-вторых, в чем был смысл этого его нервного и злого ожидания? В-третьих же, Медсестру никак не оставляла фраза «Может понадобиться помощь», которой Охотник буквально приказал ей следовать за ним, так ничего толком и не объяснив. Салли не терпела грубостей и не любила приказной тон, но в этот раз не сказала ни единого слова поперек и подчинилась, просто потому что напряжение, которое источал Эван, красноречиво говорило, что дело серьезное. Хоть и не ясное. Насмотревшись на эти немые стенания, Медсестра плавно проследовала к окну и слегка наклонилась, просунув голову внутрь, чтобы Эван ее услышал. Хриплый вздох, и слова едва просачиваются сквозь грубую наволочку на ее лице, но Охотник, кажется, не услышал ни слова. Салли и не сомневалась в этом – будь ее дыхание похоже на шум парового двигателя, она бы тоже не услышала что-либо тише ее самой. - Эван, - она попробовала еще, на этот раз стукнув пилой по деревянной раме окна, чтобы привлечь внимание хотя бы звуком удара. Сработало. Зубастая гримаса повернулась на звук, и пара желтых светящихся глаз в немом непонимании уставилась на Медсестру. - Что случилось? – сиплый голос показался Охотнику теплее обычного, что случалось невероятно редко, да и то только в двух случаях: когда Салли разговаривала с Максом, и когда Салли переживала. Он очень хотел съязвить ей сейчас, нагрубить, чтобы отвергнуть ее тихое соболезнование и сменить его на гнев или недовольство. Отторгнуть эту мягкую жалость, которой порой не хватало, но которую не принимала его гордость. Но у него не получилось, и сумбурный комок из колких фраз вылился в невнятное бурчание. Эван подошел к окну и повернулся спиной к Медсестре – не то чтобы он избегал зрительного контакта или не хотел смотреть на нее, но мониторинг подвала для него сейчас был в приоритете. Нужно было быть готовым на случай, если что-то случится. Или наоборот, на случай, если все, что там происходит, вдруг прекратится. - Оно наказывает Филиппа. – выдохнул Траппер, и Салли готова была поклясться, что видела пар изо рта. - Но что же он сделал такого? – Ей стало действительно тревожно, ведь никогда еще Сущность не подвергала никого из них никаким серьезным наказаниям. Исключением был разве что Эван, но и его Сущность истязала задолго до того, как ряды убийц пополнились, а больше подобного не повторялось. По крайней мере, он сам так говорил, и Салли вместе с остальными верили ему. - Филипп перестал вешать выживших. Совсем. Ему больше нравилось играть с ними, ломать доски, показывать сундуки и помогать искать черные замки. Я предупреждал его, чтобы он вешал хотя бы одного-двух, но нет, он не послушал. И теперь Оно забрало его, держит в подвале и не пускает внутрь. Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим рокотом Сущности и редкими завываниями фальшивого ветра. Салли переваривала услышанное, и думала о том, что молодой Оджомо то ли сильно сглупил, то ли сознательно пошел против Сущности, и в любом из этих случаев, он не рассчитал ни своих возможностей, ни грядущих последствий. На одну загадку меньше, уже хорошо, но вопросы еще оставались. - Почему вы позвали именно меня с собой? - Ты сможешь помочь, если Оно навредит ему. - Я не доктор, мистер МакМиллан, а всего лишь медсестра узкого профиля. – Чем больше слов она выговаривала, тем больше свистящий хрип из легких становился похож на нормальный женский голос. - Я не зашиваю ран и не вправляю вывихи. Моя работа сосредотачивалась вокруг душевно и психически больных, понимаете? - Не страшно, если Оно повредит тело Филиппа. Он стойкий, он выдержит, и если что – я помогу вытащить крюки из его тела. Но вот если оно повредит его сознание или психику - я не смогу помочь. Только ты. – Эван замешкался, снова напрягаясь всем телом, будто пытаясь защититься от неприятных мыслей. – Смогу подержать или понести его, если что, но вот все остальное… Надеюсь, твоя помощь не понадобится. И снова тишина, в которой Медсестра и Охотник оказались предоставлены каждый собственным мыслям. Эван думал лишь о том, чтобы чертов подвал наконец-то пустил его и позволил забрать Филиппа, живого и целого Филиппа. Салли же думала о том, что, оказывается, многого не знает об Оджомо, и, похоже, о МакМиллане знает еще меньше. Ей казалось, что первый был идеальным воплощением смерти – невидимый, быстрый и тихий, всегда с хитрой точностью забирающий своих жертв. Траппер же казался ей непоколебимой машиной убийств, которой ничто не помешает жестоко уничтожить всех и вся. Занятая собственной работой, Салли и не думала даже, что у ее коллег есть какие-то чувства друг к другу. Тем более, настолько сильные, что заставляли Эвана сейчас переживать так, как иногда не переживают мужья в роддоме за своих жен. Это было трогательно, но вместе с тем и не совсем понятно, ведь Салли появилась здесь относительно недавно, в то время как Эван, Филипп и Макс уже были здесь все вместе, и очень долгое время. Насколько долго они были вместе, что успели не просто привыкнуть друг к другу? - Почему ты так переживаешь за него? – это прозвучало как-то слишком холодно после предыдущих осторожных расспросов, да и это вычурное «выканье», присущее Салли, вдруг сменилось на «ты», и на пару секунд Эван даже немного растерялся. - Глупый вопрос. Мы все в одной команде, я должен следить за тем, чтобы все были в порядке. - Но ведь дело не в этом, верно? Я повторю вопрос, только ответьте на этот раз честно. - В каком-то смысле, Филипп спас меня, - Эван оперся здоровым плечом о деревянную стену возле окна, и было похоже, что он немного расслабился, отдаваясь невольно нахлынувшим воспоминаниям. – Я был здесь слишком долго, Салли. Долго не испытывал ничего, кроме боли и злости, и начинал быстро уставать от всего. От самого себя и от отсутствия других ощущений. Разум угасал, и с каждой новой охотой я становился тупым, пустым и безразличным ко всему. - Макс и Филипп разбавили твое одиночество? – она предположила. - Макс – да. Но я не знал, как с ним общаться. Он не говорит, хотя все понимает. Благодаря ему я хоть вспомнил слова и как языком во рту ворочать, чтобы говорить. – Эван напряженно усмехнулся, явно не без усилия выдавив из себя этот звук против своего настроения. – С Филом было иначе. Салли плавно перелетела через окно, оказываясь плечом к плечу с Охотником, будто желая лучше услышать историю, обещающую быть интересной. - Расскажи? Эван скрестил руки на груди, неосознанно закрываясь от неприятных чувств и смущения. - Зачем тебе? – в привычно-грубой форме хмыкнул он, рассчитывая на то, что сейчас Салли уж точно обидится на это и отстанет. - Не мне. Вам станет легче, когда выговоритесь и отвлечетесь. – она повернула голову к трапперу, и тому показалось, что он видел, как туго стянутое наволочкой лицо изменило свое выражение. – И в конце концов, я ведь должна когда-то узнать вас получше, верно? Сейчас мы все равно не в силах ускорить или помешать тому, что происходит внизу. Остается… только ждать. Истина в ее словах была неоспорима, но и неприятна. Кому бы понравилось осознавать собственную беспомощность в критической ситуации? Естественно, никому. Особенно тем, кто привык не бездействовать, а принимать все возможное для достижения поставленных задач на своем «поле боя» или «работе» - кто как называл свою беготню за выжившими. - Когда я впервые увиделся с Филиппом, он, хех, - Салли видела, как Эван улыбнулся, - Он напал на меня. Угодил в капкан, а когда я освободил его, он вцепился мне в руку зубами и не прекращал пытаться ударить Азаровым. Это нападение как кипяток в лицо после застоя без эмоций и ощущений. Странно, но после этой драки мы постепенно сдружились. Какими ничтожными казались ему эти слова. «Сдружились» больше подошло бы детям, которые видят друг друга в песочнице в первый и последний раз. А не им, взрослым людям с тяжелой судьбой, открывающим друг другу душу нараспашку, лежа в черном тумане лицом к мертвой луне. Тепло и таинство, связь, гораздо более глубокая, чем эта «дружба». - Филипп был ненавязчив, но когда мы разговаривали, он вытаскивал из меня буквально всё. И что я думаю об этом, о том, и что я помню, и как считаю, и как чувствую. Первое время ответом на это все было: «Ничего». Он пожимал плечами и не верил, заставлял испытать все заново. Эван вспомнил, как Призрак завязал ему глаза одним из своих плотных бинтов, и давал трогать различные вещи, чтобы Эван описывал их. А когда становилось трудно, Филипп негромко спрашивал, явно улыбаясь: теплое? Холодное? Шершавое? Гладкое? Тяжелое? И постепенно к Охотнику возвращались тактильные ощущения, а вместе с ними и оценочные суждения: холодное – не нравится, гладкое – нравится. Быть одному – не нравится. Филипп – нравится. Филипп не был другом. Он был кем-то сложным, и Эван не мог сказать точно, какую именно дал бы ему роль в своей жизни. Наверное, не мог, потому что раньше все было четко и понятно – отец, глава семьи, и остальные – прислуга, люди с работы, никто и друзья. Друзей у МакМиллана младшего не было, равно как и возлюбленных, к сожалению или счастью. Филипп же был кем-то средним между двумя последними категориями. Любимый друг? - Я снова стал полноценно мыслить, вернул себе ощущения. Снова взглянув на ступени, ведущие в подвал, Эван протяжно вздохнул, возвращаясь к жестокой реальности, в которой он, такой большой и сильный, не мог ничем помочь своему другу, который… - Он вернул меня к жизни, когда я уже умер. Во всех смыслах. - Реанимация. - Что? Салли улыбнулась – видел это Эван или нет, она не могла сказать. - Это называется «реанимация», мистер МакМиллан. Возвращение умерших к жизни.