Гарри Поттер попал — в мумию Рамзеса Проклятого!

      О, Мерлин, что же это с мной случилось? Почему мне так плохо и больно? Разве у меня не должно быть новое тело? На него ведь не должно распространяться действие яда, который я выпил, будучи ещё там, в прошлом-будущем!       Тем не менее, всё моё тело болело, страшно хотелось пить, а ещё я не мог пошевелиться. К тому же я ничего не видел, и ничего не слышал. Я попытался сказать что-то, позвать на помощь, но не мог открыть рта, да и языка у меня похоже не было.       Первым вернулся слух, разговаривали двое мужчин, на английском.       — Должно быть, это мистификация, — говорил один из них. — Рамзес Великий, тысячелетие охраняющий царскую фамилию Египта? Любовник Клеопатры?       — О, в этом есть нечто грандиозное, — ответил ему второй мужчина. — Если бессмертный мужчина решился на погребение из-за женщины, ею могла быть только Клеопатра.       Кем же я стал? Рамзесом Великим? Бессмертным? Или же я — просто иссохшая мумия? Или, быть может, они это не обо мне?       Я почувствовал тепло солнечных лучей, и потянулся к ним всем своим существом. Мне нужно тепло! Мне нужно солнце!       Внезапно я прозрел. Глаза мои были открыты, и солнце ослепило меня, а закрыть я их не смог. Через несколько секунд, привыкнув к яркому свету, я увидел двух джентльменов, один из которых был высоким англичанином, а второй — пухленьким арабом. Внимательно рассматривая меня, они подошли так близко, что я не мог разглядеть, где нахожусь. Но зато понял, что стою в каком-то гробу. Вертикально! Нет, не в гробу — в саркофаге! Как и положено приличной мумии, не так ли?       — Послушай, Самир, вот последние размышления Рамзеса: «Римлян нельзя осуждать за завоевание Египта: в конце концов, нас победило само время. Но никакие чудеса нынешнего храброго нового века не способны отвлечь меня от моего горя; я до сих пор не могу излечить свой сердечный недуг; и душа моя страдает; душа вянет, как цветок без солнца».       Этот Самир все еще смотрел на меня, внимательно разглядывая.       —Новое упоминание солнца. Снова и снова солнце. — Он обернулся к англичанину: — Но неужели ты веришь в то…       — Самир, коли уж ты веришь в проклятие, почему бы тебе не поверить в бессмертие?       — Лоуренс, ты меня разыгрываешь. Я, друг мой, видел, как сбывались многие проклятия. Но бессмертный человек, который жил в Афинах при Перикле, в Риме во времена Республики и в Карфагене при Ганнибале? Человек, который преподавал Клеопатре историю Египта? Это не укладывается ни в какие рамки.       — Послушай, Самир: «Ее красота покорила меня навеки; так же как ее смелость и легкомыслие; так же как ее любовь к жизни, которая казалась просто нечеловеческой — столь сильна она была».       Мужчины наконец отошли, я смог разглядеть хоть что-то из окружающей меня обстановки. Помещение было маленьким, и всё вокруг было покрыто ужасающим слоем пыли. Здесь находилась древняя библиотека: свитки были такие старые, что мне было бы страшно прикоснуться к ним — вдруг рассыплются. На полках стояли сотни алебастровых и глиняных кувшинов самых разных размеров: одни 6ыли просто огромные, другие поменьше, а некоторые — совсем крошечные. Слева от того места, где я стоял, я разглядел стол, заваленный бумагами и свитками, и большое удобное кресло. А ещё там, на столе, был небольшой мраморный бюст — женщина была очень красива. «Клеопатра», — подумал я. Сердце неожиданно забилось быстрее: вспомнилась белоснежная кожа, огромные глаза, длинные шелковые волосы. И улыбка. Ослепляющая. Порабощающая.       Я чувствовал, как мое тело становится плотнее. Скоро я смогу пошевелиться! Я начал ощущать шею и плечи, скрещенные крест-накрест руки, тяжелое кольцо на пальце, а ткань, которой я был обернут, стала понемногу натягиваться.       Солнце! Вот бы меня развернули к солнцу! Казалось, я дышал не кислородом, а светом! Воздух с тихим присвистом вышел из легких, и Лоуренс резко обернулся на звук. Подошёл и стал с восхищением рассматривать.       Почему он так на меня смотрит? Что он чувствует? Любопытство? Страх смерти? Что он видит? Худое лицо под желтоватыми полотняными бинтами? Я видел, как от меня поднимается пыль — бледно-золотое марево крохотных частиц. Видит ли это Лоуренс? Но нет, он мотнул головой, будто отгоняя непрошенное видение, сел на походный стул, и снова начал переводить свитки, лежавшие на столе:       «Итак, я удалился в эту уединенную залу; отныне моя библиотека станет гробницей. Мои слуги омоют мое тело и запеленают его в погребальные ткани по давно забытому обычаю моего времени. Но ни один нож не притронется ко мне. И могильщики не вырежут сердце и мозг из моего бессмертного тела».       Вскоре Самир, устав ждать, ушел. А Лоуренс снова оказался рядом со мной. Он заговорил на греческом, и я с удивлением понял, что отлично понимаю древний язык.       — Прошло в два раза больше времени с тех пор, как ты замуровал себя в этой гробнице, с тех пор, как Клеопатра прижала к своей груди ядовитую змею. Если бы ты был бессмертен! Если бы ты смог открыть глаза и посмотреть на современный мир! Как жаль, что мне нужно ждать чьего-то разрешения, чтобы стянуть эти жалкие бинты и взглянуть на твое лицо!       Лоуренс снова стал присматриваться к мне. С подозрением.        Я почувствовал, что у меня во рту появился язык, может, ответить? На английском? Наверняка, моё лицо кажется чуть-чуть пополневшим, и Лоуренс может теперь лучше разглядеть его. Нет, похоже он думает, что это игра солнечного света.       Лоуренс снова заговорил, теперь уже на латыни:       — Сейчас тысяча девятьсот четырнадцатый год, великий царь. И имя Рамзеса Великого известно всему миру — так же как имя вашей последней царицы.       Внезапно за его спиной послышался шорох. В дверях появился молодой парень. Весьма наглого вида. Причём, сразу был понятно — будет клянчить деньги.       — Разговариваешь на латыни с Рамзесом, дядя? Может, проклятие уже сказалось на твоих мозгах?       — Он понимает латынь, Генри, — ответил Лоуренс, все ещё глядя на меня. —Разве нет, Рамзес? И греческий он понимает. А также фарси и этрусский и многие другие языки, забытые миром. Возможно, он знал язык древних северных варваров, от которого много веков назад произошел наш родной английский. — И Лоуренс снова перешел на латынь: — Послушай, в нынешнем мире так много разных чудес, великий царь. Я могу показать тебе столько удивительных вещей…       — Не думаю, что он слышит тебя, дядя, — холодно произнес тот, кого назвали Генри, беря один из кувшинов, он явно собирался открыть его!       — Не дотрагивайся до него! — прикрикнул Лоуренс. — Это яд, кретин. Все они наполнены ядами. Достаточно капли, чтобы ты стал таким же мертвым, как он. То есть, если он на самом деле мертв.       Лоуренс снова подошёл ко мне. Теперь было ясно — он заметил. И достал перочинный нож.       Мне стало очевидно — сейчас он доделает то, что не доделали бальзамировщики две тысячи лет назад.       В это время за его спиной племянник набивал карманы древними монетами, которые лежали на столе. Где он собирается ими расплачиваться?       — На твоем месте я не стал бы это делать, дядя, — вмешался Генри. — Музейные работники в Лондоне встанут на уши.       — Я же велел тебе убираться.       Пока Лоуренс примерялся ко мне с перочинным ножом, Генри налил в чашку кофе, и маленькое закрытое помещение наполнилось кофейным ароматом. Прекрасно, значит ко мне вернулось и обоняние! Генри налил вторую чашку, и подлил туда какой-то жидкости из ближайшего кувшина. Он хочет отравить собственного дядю!       Лоуренс уселся на походный стульчик и снова приложил ко лбу носовой платок.       — Выпей кофе, дядя Лоуренс, — сказал Генри. — Я тебе налил.       И протянул тому отравленный кофе. Я сделал волевое усилие, и магическое тоже — чары Подмены мне всегда хорошо удавались. Напитки поменялись местами, но никто этого, разумеется, не заметил.       Кофе, по всей видимости, выглядел соблазнительно, и Лоуренс поднял чашку, сделал большой глоток и закрыл глаза от удовольствия. Отпил из своей чашки и Генри. Полминуты ничего не происходило, а потом незадачливый отравитель завалился навзничь и забился в агонии. Лоуренс в ужасе склонился над ним, ничего не понимая.       — Как же так, — прошептал тот, — я не мог перепутать чашки!       Лоуренс с отвращением отшатнулся от племянника, но тот был уже мертв. Он ушел за помощью, и вскоре тело унесли.       А я, оставшись один, понял — это мой единственный шанс! Я должен сбежать сейчас, пока вернется Лоуренс с его перочинным ножом.       Сделав над собой усилие, я вылез из саркофага.       Скоро все эти кувшины заберут в музеи. Будут ли археологи и музейные работники изучать эти яды, экспериментировать с ними, найдут ли они нашу с Рамзесом главную тайну — зелье, дающее бессмертие? Я ещё раз осмотрел комнату! Вот чёрт, у меня совсем нет времени! Но, возможно, я вернусь сюда позже.       Я быстро шёл по лабиринту ходов, прорытых под землей несколько тысячелетий назад. Пару раз наткался на тупик. Но вот, наконец, и лестница наверх, оттуда лился теплый солнечный свет.       Послышался вскрик, и я видел Самира, в ужасе прижавшегося к стене. Тот был на грани обморока. Я прижал палец к губам. Но Самир всё равно истошно закричал.       Наложив на себя чары хамелеона, я выскользнул из подземелья и огляделся. Вокруг была пустыня, я стоял на высоком холме, вход в пещеру был прямо за мной, сзади была каменистая насыпь, там росли редкие скрюченные деревья. Внизу галдел палаточный городок археологов. В мою сторону шёл хмурый Лоуренс, за ним журналисты.       Я начал быстро карабкаться вверх по насыпи, с репортерами мне не встречаться совсем не хотелось. Чары делали меня незаметным, но от столкновения они бы не уберегли. Наконец, я нашел достаточно ровную площадку. Тут можно было остановиться, и снять чары. Я не боялся, что меня увидят, валуны были высокими и светлыми, а мои бинты сливались с ними по цвету.       Сев по-турецки, я подставил лицо солнцу. Ах, как это было хорошо!       Поглядев на свои руки и ноги — ссохшиеся за тысячелетия конечности древней мумии, я начал аккуратно сматывать бинты. В саркофаге одна половина тела получила намного больше тепла и света, и потому сейчас выглядела получше. Плоти наросло уже довольно много, сформировались ногти, кое-где уже появилась и кожа. Другая часть тела была точно как из фильма ужасов — кости с иссохшимися остатками плоти. И они могли двигаться. Это было страшно. Я неспеша убирал бинты с головы. На лице с правой стороны у меня уже появилось подвижное веко, зубы, а сверху отросли и волосы, закрывая лысый череп.       Я улегся на землю, и на всякий случай отгородился чарами отвлечения внимания: внизу было шумно. Ну ещё бы, Генри погиб, Самир видел ожившую мумию, а потом оказалась, что мумия и правда сбежала! Лоуренс в это точно поверит, он видел, что происходило с моим телом там, внизу, и он уже поверил в то, что я бессмертен.       «Значит, меня теперь зовут Рамзес!» — думал я. — «Однако, как далеко от Англии меня забросило. Хотя вокруг меня и англичане, но я ведь в Египте».       До сих пор я почти ничего не знал об этой древней загадочной стране. Только то, что когда-то давно, ещё перед третьим курсом, рассказывал мне Рон, вернувшийся из туристической поездки в Египет. Но память Рамзеса! О, Мерлин! Ну зачем, я подумал о Египте! Мой мозг буквально утонул в потоке новой информации, и я впал в небытие.       Когда я пришёл в себя, был уже вечер. А может быть, уже и ночь. В Египте почти не бывает сумерек. Я чувствовал себя странно. Ведь теперь я был не просто Гарри Поттером. Я совмещал в себе ещё и личность Рамзеса. И теперь я помнил и знал бесконечно много. Ведь Рамзес прожил тысячу лет. Он много путешествовал. Говорил на многих языках. Разбирался в искусстве, поэзии, архитектуре, живописи, музыке, был прекрасным воином, стратегом, а также дипломатом. Отлично разбирался в зельях, умел и любил их варить. Прекрасно знал историю своей страны, а также и многих других стран. Кажется, я стал самым образованным человеком мире.       Полежав немного и придя в себя, я понял, что страшно голоден! Мне казалось, что я смогу съесть целую корову! Целиком! А ещё меня мучила жажда. Из одежды у меня были только полусгнившие бинты, так что нечего было и думать о том, чтобы прийти в поселок легально. Ага, заблудился я! В пустыни! В бинтах, которым две тысячи лет!       Усмехаясь, я встал с каменистой земли. В свете луны моё тело было красивым: оно было сильным, ловким, умеренно мускулистым. Мне казалось, что я весь — как сжатая пружина, столько энергии во мне было!       В очередной раз воспользовавшись беспалочковой магией и слившись с окружающим пейзажем, я стал бесшумно пробираться в поселок. Я достаточно быстро нашел одежду и припасы провизии, а потом ел, ел, и ел, и никак не мог остановиться. Наверное, только съев пятнадцатую полноценную порцию еды, я, наконец, отвалился от стола. Воды я выпил тоже много. Литров шесть, не меньше. Потом пришло осознание того, что на этом список моих желаний не закончился. Мне нужна была женщина! Очень нужна! Я стал медленно обходить палаточный городок. Но не нашел ни одной женщины! Археология — это, конечно, типично мужское занятие. Какая женщина захочет месяцами жить посреди пустыни. Может, в современном мире, откуда я переместился, и встречались женщины-археологи, но тут всё было иначе.       Я огляделся. Пустыня была красива. Я стоял посреди песчаного моря, а белые барханы были его волнами. Пустыня казалась родной, и это было так странно.       Как бы то ни было, а в цивилизацию мне вернуться надо.       Утром Самир повез Лоуренса город, и я поехал с ними. Будучи невидимкой, разумеется.       По дороге я думал, о том, что делать дальше. У меня нет ни денег, ни связей. В Лондон я, допустим, попаду, а что дальше?       Вот если бы я знал местонахождение заначки Рамзеса, она ведь наверняка должна где-то быть! Я немного поразмышлял о методах добычи золота и алмазов, подумал, что эти методы должно быть уже давно устарели. Потом вспомнил, как взрывать породу. Неожиданно в памяти всплыл какой-то пролом в скале. Точно! Это там! А там, это где? Пытаясь отвлечься от болтовни спутников, я сосредоточился.       Да, я помню! Ну что же, старина Критчер не соврал! Любимая женщина и местонахождение заначки — это действительно самое основное!       Как я понял из разговора мужчин, мы были сейчас в районе Айн-Шамс на востоке от Каира. Значит, мой путь будет лежать в округ Гесем, на восток Дельты Нила, к границе Египта. Мне нужно попасть в город Пифом или «Дом Атула», туда, где проходил нильский канал, прорытый от Дельты и вдоль Вади-Тумилата. Так вот, в одном месте этот канал шел через горную гряду, где было множество подземных пещер. Для того, чтобы попасть в сокровищницу, надо было плыть, не дыша под водой, как минимум минут двадцать. Такое мог проделать только я, бессмертный. Я знал, что вообще могу не дышать, но делал это, просто так, по привычке.