Happiness with side effects

— Это не то, что мне нужно, понимаешь? Сехун кивает. Но, на самом деле, он не понимает. Лухан механически размешивает сахар в кофе, пока они сидят в какой-то далёкой забегаловке, и Сехун потерянным взглядом рассматривает сначала узор на салфетке, а после чужие пальцы, что ненавязчиво отбивают какой-то простой ритм очередной попсовой песни. Музыка в кафе забирается в уши, ложится на плечи, словно одеяло, и запах кофе вперемешку со сладким парфюмом Лухана заставляет Сехуна из раза в раз на пару секунд выпадать из реальности. Свободный от тренировок и концертов день назло оказывается чертовски холодным и дождливым. Капли за окном умывают улицы, и пёстрые зонты снуют туда-обратно по тротуарам. За стенами этого кафе мёрзло и мокро, а здесь с Луханом тепло. Почти жарко в этой обычно негреющей куртке и колючем зимнем шарфе. У хёна аура приятного персикового цвета, словно сочные нектарины или утреннее солнце при восходе над морем. Сехуну нравится. Сехуна откровенно ведёт. И именно поэтому он всегда крадёт пару часов личного времени вне сцены только для себя, потому что от чужого внимания распускаются странные бутоны с весенним запахом, который совсем не свойственен для дождливой Сеульской осени. Когда Сехун вскидывает голову вверх, приметив, что Лухан перестал постукивать ложкой о края кружки, то внезапно натыкается на чужую ласковую улыбку и тёплый взгляд прямо глаза в глаза. «Ты ведь не понял», — читает Сехун там и тушуется, сильнее натягивая капюшон на голову, в слепых попытках спрятаться от толпы, или от этого проницательного взгляда Лухана. Хёна хочется изучить от и до, словно интригующую своей концовкой книгу, но Сехун всё никак не может понять даже предисловие. И это его угнетает. — Согрелся? — вместо этого негромко спрашивает Лухан, кладя свою ладошку поверх холодных Сехуновских пальцев и поглаживая. Тепло от чужих пальцев просачивается под кожу и странными, почти болезненными импульсами отдаётся где-то в груди. Сердце бьётся о рёбра так, словно хочет пробить одно за другим, и Сехун всё не может понять, почему каждый раз реагирует на обычные касания так остро. Он сглатывает, но слова застревают в горле, и он позволяет себе ещё несколько секунд так нахально наслаждаться чужим вниманием. А после кивает, плотнее затягивая шарф, пока Лухан просит чек, и, расплатившись, вместе с ним выходит из кафе. Они идут нога в ногу до самой остановки в полном молчании. Но в общежитие всё равно приезжают на разных автобусах, под потоками ливня скрываясь от бесконечных вспышек камер. « — Это не то, что мне нужно»- при очередном затворе фотоаппарата проскальзывает у Сехуна фраза Лухана, и он вздрагивает, отчего-то предчувствуя беду. // Сехун стоит перед фанатами, и слова Сухо тонут в общем потоке бурных оваций. Зал шумит восторженными криками, и все слова смешиваются в кучу, как море огоньков сливаются в звёздное небо. Сехун чувствует себя покорителем, не Богом, а чуть на ступеньку ниже, но тоже настолько важным, что дух спирает от мнимого могущества. Он знает, что стоит сейчас лишь манерно откинуть волосы назад, как его изображение десятки камер переведут на огромный экран, сделав на несколько минут Сехуна кульминацией всего выступления. Ощущать себя центром всеобщего безумного восхищения, — вот, что важно. «Лухан, а что важно для тебя?» Сехун смотрит на него, и не понимает, что тот чувствует, глядя на эту толпу. В его взгляде абсолютно уютное спокойствие и на губах в лёгкой полуулыбке скрытая нежность. Он стоит, меланхолично рассматривая края людского океана, и по его лицу совсем невозможно понять, о чём же он думает. Лухан будто всего лишь делает свою работу, и Сехун его не понимает. У него гордость за себя, восхищение, адреналин и азарт. Он смотрит на Кая, который после танца не может отдышаться и, поймав его почти чёрный взгляд, понимает: Чонин от танцев ловит такой же кайф, как и сам Сехун от шоу. А взгляд Лухана не такой. И, возможно, поэтому Сехун так теряется, забывая о собственном запале, когда Лухан оборачивается на него и смотрит также нежно, как в том кафе. А в глазах у него отчего-то стоят слёзы, которые вышибают Сехуна из колеи совсем. «Прости»- шепчет он одними губами, зная, что Сехун его всё равно не поймёт, — «но это не то, что мне нужно.» — говорит он, а вечером Сехун только от менеджера узнаёт, что Лухан больше не является участником их группы. В тот же день Сехун выбрасывает телефон в открытое окно, замечая там несколько смс от Лухана, и со злости удаляет все фотографии с ноутбука, полночи стараясь стереть с себя ощущения чужих пальцев на коже. // Он смотрит на постер. И в его душе надувается что-то, что приятной дрожью отдаётся в кончиках пальцев. Он замирает, не в силах двинуться, и смотрит на себя в стократном увеличении. Он не эгоцентрист, но кому не льстит такая популярность. Постер огромен, он занимает собой большую часть высотного небоскреба, и при большем желании Сехун понимает, что легко может рассмотреть на себе каждый волосок. И от того, насколько же он здесь кукольно идеален, его бросает в дрожь. Потому что людям совсем не свойственно быть такими красивыми, и тогда, возможно, он и сам не настоящий? А потом Сехун натыкается взглядом на вывеску с кофе, и вспоминает его вкус, который тогда попробовал с губ Лухана. Тот долго возмущался, потому что напиток действительно был слишком вкусным, чтобы делиться, а Сехун никогда не знал меры. И его глоточек каждый раз оборачивался Лухану в полчашки. Внезапно, что-то похожее на горечь наполняет Сехуна, и во рту тоже вдруг становится горько, будто он пожевал полыни. Эта горечь ещё похожа на привкус столичного кофе. Того, который никогда не любил Лухан, потому что: «Люди, которые любят горькое, чаще других обжигают окружающих людей.» Сехун достаёт новый телефон из кармана и, ощетинившись, пишет очередное смс под властью чувств, сожалея, что всю желчь нельзя излить в электронных словах: «надеюсь, что без меня без нас ты счастлив. » А через полчаса, сидя в репетиционном зале, следующую: «нашёл то, что искал?» И перед концертом, когда стилист заканчивает мучать его волосы лаком, ещё одну: «а теперь ты дома? ЕХО ведь ты никогда не считал своей семьей, так, хён? » И выходя на сцену, под очередной оглушительный шквал голосов, Сехуну плевать, что Лухан ему никогда ещё не отвечал после того дня, и что его переписка с ним ограничивается мигающим значком о доставке, и пониманием того, что Лухан всё это опять прочитал. Но то, что после этих слов тот снова почувствует Сехуну не важно. Для него важнее то, что сердце у него самого от воспоминаний чужих пальцев на коже ноет так же, как и два года назад. // Фанаты кричат даже громче колонок, и Сехун с головой погружается в танец. Адреналин бежит по венам, словно ожившее существо. Просачивается глубже, в самое сердце, и тёмными бликами отражается в глазах. Замирая на последних аккордах в позе, он ловит на себе из толпы взгляды, переполненные обожанием, слепым восхищением и безграничной, опасной любовью, не знающей меры. Он усмехается, довольный собой, но вдруг очень некстати вспоминает тот тёплый взгляд Лухана, и ту улыбку, с которой он смотрел на всю эту толпу. Лухан был безразличен к той славе, которой жили айдолы, и Сехуну вдруг становится совсем стыдно вот так вот открыто пиариться и заигрывать с толпой. Он замирает, переводя взгляд на море огоньков, и впервые понимает, что чувствует в душе что-то другое, незнакомое, что оглушает его потрясением, и холодной дрожью отдаётся в позвонках. Он не чувствует того запала, что был раньше, лишь лёгкую приятную усталость после изнурительных танцев, и расплывчатые мысли о том, что больше всего он сейчас хочет не расслышать своё имя, скандирующееся толпой, а забраться в ванну под горячую воду, тревожат его не на шутку. Всё это пугает, потому что Лухан явно чувствовал то же самое перед тем, как уйти. // Целую неделю Сехун мечется по комнатам, чувствуя себя взаперти, несмотря на то, что у него в руках полная свобода воли. Он запирается в зале для тренировок, оттачивая движения, чтобы в бесконечной мелодии на повторе забыть тревожащие мысли, но каждый раз сбивается, потому что понимает, что хочет совсем иного. «Это не то, что мне нужно, понимаешь?» Сехун до сих пор не понимает. Вот только теперь чувствует, что сам начинает сомневаться во всем, что делает. И это пугает его, потому что он совсем не хочет сомневаться в том, что считал смыслом своей жизни. — Что же ты делаешь со мной, Лухан? — медленно съезжая по стене, шепчет Сехун, позволяя насквозь промокшей после нескончаемой тренировки майке неприятно прилипнуть к спине. Он прикрывает глаза руками не то от накопившейся усталости, не то желая закрыться от мира, чтобы суметь разобраться в самом себе. Вот только несмотря на то, что Сехун очень много теперь думает, он до сих пор всё не может понять простую истину: всё это делает с ним не Лухан, а время, проведенное без него. // Сехун заказывает билеты в Китай через менеджеров, потому что иначе те точно устроят скандал. Врёт в три короба про дальнего родственника, хотя прекрасно знает, что его личная информация у СМ как на ладони. Но те неожиданно отпускают, переглянувшись странными взглядами, и даже спонсируют билет. В аэропорту Сехуну вдруг становится неловко, когда он рассматривает билеты в бизнес класс. Почему-то ему становится неприятно от мысли, что он потревожит Лухана, пролетев столько километров в бизнес классе, и боится, что тот будто сможет прочесть это у него по глазам. Поэтому Сехун неожиданно даже для самого себя перед вылетом меняет билет на самый обычный эконом, посильнее натянув кепку на глаза. Лететь одному без секюрити так рискованно, Сехун знает, но сердце почему-то успокаивается, когда вместо дорогого обеда его без какого-либо почёта спрашивают курицу или рыбу. Вокруг него обычные люди, пожалуй, не знающие ничего о жизни на камеру, и Сехун с интересом разглядывает их сонные или немного задумчивые лица. Ему становится забавно от мысли, что когда человек попадает не в свою среду, его там уже никто не ищет. Ведь через два ряда сидящая девушка, что мнёт в руках кепку с их логотипом и жадно сканирует занавески, отделяющие её от первого класса, за весь полёт ни разу даже не оборачивается назад, несмотря на то, что рискует застать там мечту всей своей жизни. И ведь конечно, кому придёт вообще в голову, что такие, как О Сехун, полетят в экономе, а потому он остаётся незамеченным в самой людной толпе. Сэкономленные деньги он тратит на то, что покупает Лухану дорогой диск его любимого исполнителя в антикварном магазине. Это совсем не попытка загладить свою вину, и слабо похоже даже на подкуп. Просто после всех тех смс заявиться к Лухану в наглую так бесцеремонно Сехун не сможет, хотя и знает, что Лухан впустит его в любом случае. Экономить деньги на роскоши, оказывается, очень классно. Сехун понимает это, когда в метро, посильнее натянув козырёк кепки на глаза, с удовольствием слушает музыку в наушниках, чувствуя вибрацию рельс под ногами, а ни давно привычный мягкий коврик его дорогой машины. // У Лухана квартирка, как помнится Сехуну, светлая и без вычурного шика. Найти её оказывается непросто, но, благо, у Сехуна прекрасная память на названия улиц. Этот спальный квартал не очень дорогой, но далеко не дешёвый, и потому в разгар рабочего дня улицы почти пусты, исключая редких прохожих, торопящихся с обеда на работу. Сехун не спешит, разглядывая витрины мини магазинов, и впервые чувствует, насколько же сильно он выпал из настоящего мира, так сильно погрязнув на своём пьедестале славы, среди небоскребов и бесконечного нон-стоп режима вспышек фотокамер. Как же сильно он закрутился в своём колесе популярности, что начал упускать обычные минуты вот такой вот дневной тишины, когда можно вслух полушепотом считать секунды. И ему вдруг снова становится совестно, когда он вспоминает о своих пустующих, зато роскошных апартаментах. И вопрос: «а надо ли ему всё это? », — снова так не вовремя возникает в голове. Лухан почти не удивляется его появлению. Даже не дуется на прежние слова, которые Сехун писал в порыве отчаяния и злобы, когда замечает этот почти потухший щенячий взгляд на чужом лице. И смотрит немного встревоженно, но с той самой улыбкой из прошлого, а после, минуту помедлив, без слов приглашает войти. — Вправь мне мозги, — просит Сехун с порога, опираясь спиной на дверь. У него неожиданно вместе с силами пропадает весь запал, с которым он сюда летел, и все слова, которые он хотел бы сказать, растаивают на кончике языка, слизываясь вязкой слюной. Колючий шарф неприятно тревожит шею, а от духоты, которая царит в чужой квартире, Сехуну вдруг становится ещё хуже. Ведь концентрированный запах Лухана отчётливо бьёт по мозгам, откидывая их на пару лет назад. Туда, где всё ещё было хорошо. Когда Лухан оборачивается, поправляя свитер, и возвращается обратно к Сехуну, у того начинается неприятный звон в ушах от чужой почти волнующей, желанной, но невозможной близости, и слова царапают сухое горло очень больно, когда он выдыхает их почти в чужие губы. — Я запутался в том, что я делаю. Сехун смотрит в чужие глаза, на сведенные у переносицы брови, аккуратный нос и высветленную в каштановый чёлку, и не понимает, почему до сих пор спустя столько месяцев реагирует на близость Лухана так остро и ярко. Так невообразимо эмоционально, что когда Лухан прикладывает тыльную сторону ладони, чтобы померить температуру, Сехуна действительно начинает трясти как при ознобе. — Замерз? — только и спрашивает Лухан своим привычным заботливым голосом. Но Сехун вдруг понимает, что Лухан имеет в виду совсем не физическое состояние. — Да. Замерз изнутри. Перед ним почему-то совсем не хочется ничего скрывать. Не хочется говорить загадками, описывать душевную пустоту красивыми психологическими терминами или вешать лапшу на уши, отнекиваясь. Сехун прилетел сюда с одной целью, и есть ли смысл скрывать эту цель от Лухана, когда тот единственный на всём белом свете, кто может ему помочь. И от этой случайной мысли дрожь снова пересчитывает позвонки. Ведь сейчас Сехун впервые задумывается над тем, насколько важным один человек может стать для другого, если тот не может найти спасение ни в чём, кроме чужого тепла, когда на банковском счету у него миллионы, а каждый седьмой на улице признаётся ему в любви? — Ты потерял интерес? Голос у Лухана приятный. Тот же самый, что и два года назад, и почти такой же, как и на заслушанном автоответчике. — Потерял желание, — просто отвечает Сехун. Лухан делает шаг назад и, скинув чёлку с глаз, склоняет голову к плечу, будто что-то оценивая. Он ничего не говорит, впрочем, как и всегда. Только смотрит внимательно, взглядом цепляясь за каждую новую деталь. Сехуну кажется, что с чужого языка чуть не срывается горько-очевидное: «а ты повзрослел.», но Лухан вовремя захлопывает чуть было приоткрывшийся рот, и трясёт головой, отгоняя ненужные слова. Очевидное не принято говорить при встрече. Особенно, если это очевидное неприятно резанёт по сердцу обоих. — Может, мне тоже всё бросить, как ты? Мне кажется, я тебя теперь понимаю, — стараясь разорвать гнетущее молчание, шепчет Сехун, не в силах оторваться от двери и сделать шаг в квартиру. Пустота в два года даёт о себе знать отсутствием общих тем и слишком большим количеством новостей. Тот смотрит на него пару секунд, а потом вдруг начинает смеяться, делая пару неожиданных шагов вперёд, и вставая совсем впритык. — Сехун, — выдыхает он, когда почти нежно берёт того за плечи, чтобы успокоить этот мечущийся от предмета к предмету взгляд. — Расслабься. У тебя просто кризис, — Лухан хлопает его по плечу, в конце на немного дольше, чем нужно задерживая ладонь. «Я скучал», -говорят его глаза, но вслух губы произносят совсем другое. — Понедельники всегда такие, — говорит он, не давая Сехуну вставить: «но сегодня вообще-то среда». — Останься со мной на три дня, и ты снова захочешь на сцену. В его голосе скользит больше просьба, чем ненавязчивое предложение, пусть он и пытается выставить всё наоборот. А рука всё также сжимает плечо Сехуна, заставляя того чувствовать чужое такое родное тепло даже через плотную ткань осеннего пальто. Сехун неуверенно скашивает глаза на телефон, смотря числа в календаре. На три дня забить на работу, или забить на неё на всю жизнь? — Тебе кофе сластить или с молоком? — тем временем делая ещё шаг вперёд, шепчет Лухан, сзади щёлкая замком двери. Рукав его мягкого свитера на секунду касается чужой оголённой руки, пока он делает ключом пару оборотов, закрывая дверь. От его волос пахнет тем же шампунем, что и два года назад. Да и парфюма Лухан не сменил тоже. «Избегать любого контакта, чтобы больше не было так больно», разве это не основное правило, которое за этот период уяснил Сехун? Он поднимает голову, нос к носу встречаясь с чужим лицом, и вдруг улыбается, с силой нажимая на кнопку блокировки. Сехун знает, что его потеряют друзья, менеджеры, группа, стилисты и даже частный водитель, которому обычно нет до него никакого дела, но в глазах Лухана столько всего, что три каких-то дня без окружающего мира кажутся совсем смешной платой за ту вселенную, которую хранит чужая душа. А Сехуну даже спустя столько времени всё ещё нестерпимо хочется прочитать эту книгу, что сейчас стоит перед ним, нагло рассматривая, и поэтому он шепчет в ответ, бросая отключенный телефон в карман: — Две ложки сахара, хён. // Кухня у Лухана не очень большая, но светлая и пропахшая ароматом горького кофе. Сехун скидывает с плеч тяжёлое пальто, бросая его на спинку высокого стула, и удобнее устраивается за столом, слушая, как на плите закипает кофе. Лухан рассматривает снежинки за окном, изредка проверяя конфорку. И его взгляд ни разу не цепляется за фигуру молчаливого Сехуна. Он тоже думает явно о чём-то серьезном, потому что когда люди рассуждают о ерунде, у них не проходит глубокая складка по лбу, и Сехун боится прервать ход его мыслей даже обычным вопросом. — Зима будет снежной, — вдруг ни с того ни с сего произносит Лухан, снимая кофе с кипящей конфорки. А Сехун вздрагивает, отрывая взгляд от окна, и тут же утыкает его в кружку, от которой до знакомой истомы пахнет тем самым кофе, которое он любил иногда по утрам пробовать с губ Лухана. Тот запрыгивает на высокую тумбу и, подобрав ноги, пробует кофе из большой кружки. Его взгляд скользит по Сехуну всякий раз, когда губы касаются холодной керамики, и в глазах, кажется, застывает вопрос: «ты помнишь вкус нашего поцелуя? » Сехун помнит. Но Сехун не понимает, зачем Лухан заставляет его вспоминать. Возвращаться обратно всегда больно. Но просто забыть обо всём, перестав друг друга накручивать, кажется совсем невыполнимым планом. Сколько раз Сехун убегал, чтобы возвращаться? Сколько раз Лухан прятался, только для того, чтобы его хотели найти? — Ты провоцируешь меня, — шепчет Сехун, ловя чужой прямой взгляд, в котором читается слишком много того, чего Лухан даже не пытается скрыть. — Я просто не могу насмотреться, — тем же шепотом отвечает Лухан, плотнее обхватывая аккуратными ладонями гигантскую кружку. Он манит, как чёртов магнит, своей знакомой аурой, таким нужным теплом и улыбкой. Своей таинственностью, диссонирующей со слишком прямолинейными взглядами, и своим спокойствием, которое умудряется сохранять даже тогда, когда сердце при виде Сехуна бьётся в груди сумасшедшей колибри. И всего этого Сехун не выдерживает. Он встаёт и, подойдя ближе, забирает чужую кружку, отодвигая её подальше простым махом руки. А после, поставив руки по обе стороны, рассматривает чужое лицо и трепещущие под его взглядом полуприкрытые глаза с длинными ресницами. — Можно тебя поцеловать? — опаляя чужие губы, после минуты молчания просит Сехун. — Тебе будет горько, — не поднимая глаз, отвечает Лухан. И Сехун понимает, что он говорит совсем не о привкусе кофе. — Я не хочу думать о том, что будет. У меня всего три дня. — Или целых. Лухан приоткрывает глаза, и Сехун чувствует, как мир замедляется, а его собственное дыхание внезапно сбивается, клочком оборванного вздоха облизывая чужие губы. Так близко снова, что чувствуется тепло чужой кожи. — Ты стал много болтать, — очерчивая контур чужих тёплых губ кончиком большого пальца, шепчет Сехун, подаваясь ещё ближе. — У тебя всегда был способ, чтобы меня заткнуть, — Лухан улыбается обворожительно влюбленно, пальцами сильнее вцепляясь в столешницу, а после чувствует чужое касание губ и тихо стонет от позабытого ощущения чужой близости и мягкости губ, от которой кружит голову. Сехун целует неспешно. И в этих поцелуях не содержится ни грамма страсти или желания, лишь тягучая, обворожительно сладкая нежность, которая патокой заливает сознание. — За что ты такой прекрасный? — обхватывая чужое лицо руками, спрашивает Сехун, понимая, что всю его жажду не насытить одним лёгким поцелуем. Лухан смотрит глаза в глаза, пальцами ведя дорожку по внутренней стороне локтей, а потом вдруг вздыхает в шею вымученно, почти обессиленно. Так, как вздыхает принцесса, обреченная на вечное ожидание принца, который никогда не сможет её спасти от дракона. И не отвечает. // Сехун согласно кивает каким-то собственным мыслям. Они полулежат на диване. И ноябрьский снег почему-то очень сильно гипнотизирует Сехуна. — А ты не думал, что я захочу остаться? Он задаёт вопрос спонтанно, не поворачивая головы в сторону мирно сидящего рядом Лухана. Тот сгибает листик в четыре раза, вырисовывая на нём контур снежинки, и, кажется, полностью уходит в работу, придумывая узор. Сехун слышит только, как карандаш с нажимом скользит по бумаге, да шуршат уже вырезанные декоративные колечки, когда рука тянется за ножницами. — Лухан. Сехун перехватывает его за запястье, ощущая под пальцами теплую кожу, и несильно тянет на себя, заставляя развернуться корпусом. Лухан хмыкает, не поднимая головы, а Сехун чувствует улыбку на его губах, когда тот шепчет едва слышно: — Зная тебя, я уверен, что ты не останешься. Снежный занавес опускается будто на время затянувшегося антракта жизни. Сехун понимает, что такого сильного чувства, как к Лухану, он никогда больше ни к кому не испытывал. Даже близко. И от этого-то сомнения Лухана неприятно коробят что-то на сердце.  — Ты думаешь, что я не смогу всё бросить? Если да, то скажи мне это в лицо. Лухан приподнимает голову, и его медовые глаза смотрят глубоко, в самую душу, заставляя Сехуна жалеть, что он попросил о подобном. В них лёгкая, почти хроническая грусть, но вместе с тем приятное чуть болезненное смирение. Такое, будто Лухан хочет поверить, но знает, что это не так. — Я ведь люблю тебя, Хань, — полушепотом добавляет Сехун, чуть сильнее сжимая мягкое запястье в руке. — Я знаю. Лухан кивает, переплетая пальцы, и шепчет тихо-тихо в ответ, будто боясь, что спугнёт мгновение. Его шепот отдается в голове, цитируется Сехуном, словно мантра, и каким-то приятным, но не спасающим эфиром обволакивает сердце. Сехун любит так, что становится больно. Ведь Лухан правда знает. Всё-всё знает. И он уверен, что Сехун уйдет. Не потому что сейчас врёт, а просто потому, что свою работу он любит чуть больше. Лухан прикрывает глаза и упирается носом в ключицу. От его волос пахнет карамелью и вишней. А недавно выстиранный свитер отдаёт лимонным кондиционером для белья. — Давай уже довырезаем эти чёртовы снежинки, и поскорее расклеим на стекло? — горячим шёпотом в шею просит Лухан. Сехун смотрит в окно. Послушно кивает, забирая бумагу и ножницы. Но до последнего не понимает, зачем миру ещё больше холодного снега. // Время, бывает, несётся стремительно и безоглядно, а, бывает, ползёт, как черепаха. Вот только абсолютно счастлив человек бывает тогда, когда он вовсе не замечает ход часов. Так Сехун проводит у Лухана пару дней. Готовит обеды, слушает старые пластинки, чистит мандарины и вырезает простые снежинки, будто ему лет пять, а не за двадцать. И будто у него нет карьеры айдола, а у Лухана не назначена съемка в другом городе. Они забываются друг в друге, будто это способно отсрочить момент расставания, но Сехун телефон свой так и не включает, даже прекрасно зная, как потом ему за это влетит. — Знаешь, Сехун. Мне кажется, что теперь я дома. Подпирая подбородок ладонями, шепчет Лухан, улыбаясь одними глазами, пока перед Сехуном стынет чай. — Дома? — Мой дом здесь, Сехун, — он кладёт руку на чужую грудь, чуть подавшись вперёд через стол. И ладонью скользит по телу Сехуна вверх, до сердца. — И на свою беду ты никогда не сможешь меня оттуда выселить. Сехун чувствует, как сердце под чужой горячей ладонью забивается предательски оглушающе. — Я ушёл не просто так, Сехун. Мне это было нужно. Но тогда ты бы меня не понял. Сехуну хочется признаться, что он не понимает Лухана и сейчас, но чувствуя, как тот огибает стол, присаживаясь рядом плечо к плечу на диван, закрывает уже было открывшийся рот. Возможно, для того, чтобы быть рядом, человека надо просто чувствовать, а не понимать. // На четвёртый день Сехун всё же стоит на пороге. За эти несколько дней домашнего засижничества снег полностью покрыл улицы. И теперь Сехуну весь этот город кажется другим. Но разве может мир так меняться за три дня? — Иди, Сехун. Ты прекрасно знаешь, где твоё место. Сехун оборачивается, заставая Лухана, привалившись плечом к косяку двери. Он стоит на пороге и сканирует его заботливым, и таким знакомым взглядом, что на душе невольно становится спокойнее. — Спасибо, хён, — шепчет он в шею, пока обнимает крепко. На прощание. Лухан не говорит ему: «Ты всё-таки уходишь» для того, чтобы Сехун сделал первый шаг вперёд. И пусть на самом деле ужасно хочется заключить в объятия и остановить… Лухан заставляет себя стоять на месте, за спиной изламывая пальцы. Когда нужно было, Сехун позволил ему уйти. Просто потому что чувствовал, что так было нужно. Сехуну нужно уйти сейчас. И Лухан только грустно, но притягающе искренне улыбается, когда Сехун плотнее завязывает шарф, махая на прощание. Людей надо учиться отпускать. Но Лухан не понимает, почему этому никто не учит. // — Где ты был? — в аэропорту накидывается на него Чонин, хватая руками за воротник. Бэкхён отталкивает того тут же, прикладывая ладонь ко лбу и, снимая с Чанёля шарф, повязывает улыбающемуся Сехуну на шею. — Минус пятнадцать, парень. Ты что совсем отмороженный? — бросает Чондэ, тыкая в грудь стаканчиком с кофе. Сехун послушно отпивает жидкости, радуясь, что она без его любимой порции сахара и совсем другого вкуса. Этот кофе пахнет Сеульским ветром и работой. И взгляд Сехуна зажигается. — У нас рейс на два часа перенесли из-за снегопада, — сообщает Сухо, подходя ближе. — Где тебя носило? Мы начали волноваться. Где-то на улице явно столпотворение, потому что в этом городе слишком много машин и слишком мало времени. А они одни в пустой вип-зоне, потому что в шесть утра воскресенья устают даже журналисты. — Сехун? — аккуратно интересуется Минсок, сворачивая газету.- Так всё же? И Сехун чувствует, как на него переводится восемь пар жаждущих объяснений глаз. Но он молчит, только довольно жмуря глаза. Рядом Чонин вьётся встревоженно, и в его глазах ни намёка на дрёму, хотя в такое время его обычно не добудишься. Бэкхён критично сетует на распахнутую в такую метель куртку макнэ, а Чанёль жалеет, что у него отобрали такой тёплый шарф. И только чуть поодаль стоящий Исин улыбается как-то хитро и понимающе, косясь на Сехуна украдкой, и, кажется, просто чуть больше остальных чувствует других людей. // Сехун делает шаг с лестницы, и его сбивает волной вспышек фотокамер. Он улыбается широко и искренне. Зная, что сейчас Лухан дома наверняка попивает кофе, на окно клея очередные снежинки. А Сехун слышит, как щёлкают затворы под восторженные вопли и понимает. Он тоже дома. Просто дома у всех разные. А Лухан и впрямь умеет вправлять мозги. Он пишет ему смс с благодарностью перед концертом, вообще-то не надеясь на ответ. А после выступления замечает мигающий файл и, открыв, не может сдержать улыбку. Лухан отправляет ему всего лишь подмигивающий смайл и сердечко. А Сехуну хочется тихонечко повизжать в подушку, но он сдерживается и, мягко улыбнувшись, нажимает «добавить в избранное»…