Я люблю тебя

Это было вполне нормально и даже привычно. Норвегия всегда уходил, всегда прогонял, чаще всего предпочитал обществу Дании Исландию. Исландия, конечно, предпочитал обществу Норвегии свою птицу, но то не важно. Андресс все равно никогда не возвращался и никогда не звал вернуться. Хенрик любил. Любил так искренно, так нежно. А в ответ все равно получал только короткие указания куда прийти и когда уйти. Все, чем он мог довольствоваться – тело Йенсена. Этот холодный январский день не стал исключением. В очередной раз датчанин получил смс с адресом какого-то отеля в Осло и короткое «жду». Если честно, то он готов был проклинать технический прогресс с самого изобретения смс-сообщений. Если до этого Андресс приходил к нему сам или (с появлением телефонов) звонил и просил, почти приказывал, прийти, то сейчас он скидывал абсолютно сухие сообщения. Это было просто отвратительно. Почти все общение сходило на нет. **** Все тем же январским днем, но гораздо позже, когда солнце скользило к горизонту, готовясь скрыться, Хенрик вернулся обратно в Копенгаген. Это было нормально. Дольше, чем того хотел Норвегия, Дания не задерживался в Осло. Всеми путями, какими только взбредет в голову, но Хансен возвращался на родину в тот же день, что прилетал в Норвегию. Так просто хотел Андресс. И часто именно из-за желаний холодного норвежца Хенрику хотелось напиться. А еще он пил, когда Йенсен долгое время не давал о себе знать, когда прогонял, когда уезжал к Кетилю. Впрочем, пил он слишком часто и без повода. Но ведь сегодня повод был? Был. А значит и свое собственное желание нажраться в стельку и к середине ночи громко, но неразборчиво петь песни с известным содержанием можно было эгоистично свесить на совесть другого. И Дания этим пользовался. Довольно улыбнувшись, он отправился в первый же паб, который заметил. **** Вопреки своим же ожиданиям, к полуночи Хенрик был почти трезв. Почему почти? Ну, он успел пожаловаться на жизнь сначала бармену, потом случайному собутыльнику и уже ближе к полуночи – попавшему в поле зрения по случайности мужчине за столиком возле лестницы неизвестно куда. У этого мужчины оказалось вполне простое имя Йенс. Узнав, как зовут его очередного собутыльника, Дания насупился. Уж больно напоминало имя этого мужчины о норвежце. А еще у этого мужчины оказался недурной вкус на игры. Ближе к концу рассказа Хенрика, он заявил с видом знатока, что знает чем лечить неразделенную любовь. - «Доктор», - почти трезвым голосом заявил Йенс, - У бармена есть воронка, игроков при желании наберется не мало. Но одно условие: ты никому ничего не расскажешь о том, что здесь проводят такие игры. Мысль была настолько легка и проста, что поначалу Дания даже не понял, почему сам не догадался. Впрочем, мог ли он знать, что в этом баре играют в запрещенную на территории игру? Он согласился. А потом согласились еще два парня, мужчина лет сорока, какой-то панк, несколько мужчин лет тридцати-тридцати пяти и человек, пол которого Хенрик определить не смог (для женщины это существо было слишком мужественным, а для мужчины – смазливым). Для начала бармен предложил совершенно немного, всего по три бутылки на человека. Все же все игроки и без того были пьяны. Правда, правила все же пришлось нарушать. Вместо конкретных виски и рома было решено собрать все напитки с полок в баре, которые только попадутся под руку. Первые несколько игроков, мужчины постарше и то самое существо «с неопределяемым полом», в своем роде… побеждали. Им чертовски везло, ни один не захлебнулся. Потом был панк. Этот юноша словно не нравился фортуне, захлебываться он начал еще на первой бутылке. Ко второй его трясло, а на третьей – это был вермут, - еще совсем молодой организм просто не справился. Панк захлебнулся. Это был мужчина не старше тридцати с явно крашенными темно-красными волосами в кожаной куртке-«косухе», поношенной футболке с маслянистыми пятнами, потертых джинсах и изношенных кедах. Ему наверняка было к чему стремиться, но бармен не думал о его жизни, вливая в рот спиртное, никто из присутствующих не думал его откачивать после третьей бутылки… Казалось бы, именно сейчас надо было Дании задуматься о ценности жизни, ее смысли или хотя бы просто струсить. Но нет, Хансен и не пытался думать об этом. Для него панк был просто проигравшим. Да и зачем об этом размышлять, если дальше повезло тем самым парням, что согласились на игру одними из первых. Дания совершенно спокойно, насколько только может пьяный человек, лег на барную стойку, когда пришла его очередь. Бармен все также как и до этого, без колебаний поднес ко рту датчанина воротку и пронаблюдал за тем, как датчанин осторожно, словно в нем проснулась брезгливость (или здравый смысл, что вряд ли), сжал зубами трубку. А спустя считанные секунды Хенрик мог только расслаблять горло, чтобы проглотить весь тот алкоголь, который в него вливали. Сначала он узнал водку, отчего невольно вспомнил о России. Не сказать, что Иван нравился Хансену или наоборот, но собутыльник из русского был прекрасный. Пусть вместе они выпивали и не так много раз, но датчанин до сих пор помнил стойкость Брагинского к алкоголю. Второй бутылкой оказался ром. Если бы Дания чувствовал его вкус, то наверняка бы понял, что ром кубинский. Но ему было не до вкуса. Фортуна, госпожа Удача, решила сыграть с ним злую шутку. По началу Хенрик хотя бы успевал дышать, но уже к середине второй бутылки он потерял эту возможность. Воздуха в легких вдруг стало не хватать, а алкоголь пошел «не тем горлом». Лишенный возможности вдохнуть Хансен только сейчас начал понимать насколько ему хочется жить. Стало вдруг резко плевать на всю несправедливость Андресса, на Кетиля, которому доставалось гораздо больше внимания, на прочие несправедливости и пакости жизни. И столь же резко захотелось жить. Это была настоящая паника, отразившаяся и в голубых глазах Хенрика. А после рома был коньяк, вкуса которого датчанин уже не мог ощутить. Он был все еще жив, даже в сознании. И, о, сколько бы он отдал за то, чтобы сейчас потерять связь с миром, вырубиться, отключиться. Легкие пронзала невыносимая боль, казалось, что в них не ром, коньяк или водка, а рой пчел. После того, как бармен убрал ото рта Дании воронку, Хенрик поспешил уйти из бара. Шатаясь и кашляя, отхаркивая спиртное из легких, он вышел на улицу. И, бредя по ночным улицам Копенгагена домой, Хансен твердо решил, что выскажет Андрессу все завтра же. Правда, придя домой, и небрежно скинув обувь и верхнюю одежду в прихожей, датчанин передумал. Нет, до завтра он ждать не может! Стараясь не снести все и вся на своем пути, Хенрик добрался до домашнего телефона и, схватив его, набрал давно заученный наизусть номер. Долгие четыре гудка никто не снимал трубку, и это жутко действовало на нервы. Потому Дания и психанул, стоило на том конце провода раздаться холодному и заспанному голосу. - Знаешь что, Йенсен, мне глубоко плевать на все твои устои, правила и прочую белиберду! Ты обращаешь на меня внимание только в политике или когда тебе не с кем трахнуться! Ты… ты… - на этом гневная речь прервалась. На том конце провода упорно молчали, и оттого пропадал весь запал, стихала ярость и следом за ней решительность, с которой датчанин набирал номер. - Успокоился? – спустя половину минуты, казавшеюся Дании целой вечностью, задал риторический вопрос Норвегия, - Я просил тебя не звонить мне по пустякам. И если это все, ради чего ты будил меня среди ночи, то… - и снова Йенсену не дали высказать мысль. - И мне надоело то, что ты постоянно то сам уходишь, то меня выгоняешь. Я люблю тебя, - уже гораздо спокойней скажет Хенрик. - Спи, я завтра приеду, и мы обсудим твое поведение, - словно мать напакостившему ребенку ответит Андресс и уже гораздо тише, явно не желая быть услышанным, добавит, - Я тоже тебя люблю… И прежде, чем Дания успеет что-либо ответить, Норвегия сбросит вызов и отключит телефон. И Хансен невольно улыбнется, у его замерзшего Кая все же тает лед на сердце.