ты пахнешь домом, Питер.

      Стайлз смотрит на Питера и думает: «Вот бы залезть к тебе в голову, наглый волчара». Хотя если бы Стайлз по-настоящему мог, то определенно не стал бы. Уж откуда в нем столько уважения к личному пространству своего волка — неизвестно.       Питер редко — почти никогда — просит Стилински дать ему несколько часов-минут-дней тишины. Будто бы в нем, в Питере, что-то загорается и горит болезненно. У Хейла железная выдержка — Стайлз знает. Иначе бы он — Стайлз уверен — скулил бы и катался по полу, ломая ногти о паркет. Ведь у Питера не может быть маленькой боли. Питер — концентрация всего, что только может быть у живого. Питер — максимум. Питер — чертов экстремум вселенной.       В такие минуты весь Хейл — больное, пылающее одиночество. Голубые глаза стекленеют, осмысление происходящего вокруг уплывает куда-то далеко. Стилински думает, что такими же глазами он смотрел на больничные стены годы назад, не имея сил вырваться, убежать, порвать в клочья шлюху Арджент и спасти свой мир. Стайлз знает, что мир Хейла полыхал ярко, долго и со вкусом. Он знает, что Хейл горел там же, но почему-то не сдох. Будто бы каждый сородич благословлял его на спасение своей шкуры. Или наказывал одиночеством? Черт его разбери.       Стайлз смотрит на Питера и борется с глупым желанием целовать его линию скул прямо сейчас, когда волк сидит на широком подоконнике их квартиры. Стайлзу девятнадцать, а Питеру тридцать четыре. Отец едва ли смирился с наличием этой самой «их квартиры». Да и с наличием Питера в жизни его сына в целом.       Жизнь Стайлза с Хейлом на порядок выше, лучше, прекраснее, чем без него. Жизнь с Хейлом — это поездки за город на черном «Альфа-Ромео», завтрак в постель, заканчивающийся чрезмерно уютным сексом. Жизнь с Хейлом — это стабильный покой и защита, ведь Питер не позволяет кому-либо даже рискнуть обидеть Стайлза. Даже самому Стайлзу запрещает себя обижать.       Стилински знает, что не всем дано понять эту хитрую штуку. Дерек, например, теперь куда спокойнее и общительнее (или сам пацан стал тише?), а Скотт продолжает сыпать предостерегающими осуждениями с одним аргументом — «он-опасен-и-убил-тетю-элисон».       «Да хоть бы он и твою Элисон убил», — иногда думает Стайлз, сжимая зубы и хлопая Скотта по плечу. Мол, ладно, друг, понимаю. Хотя Стайлз к чертовой матери отказывается понимать. — Ты молчишь так долго, олененок. Пугаешь меня.       Стайлз будто бы выпадает из прострации, на секунду впадая в панику: лучшая из картин вселенной оживает и начинает говорить. Стилински знает, что всегда может беззастенчиво глазеть на Питера, цепляясь взглядом за легкую щетину или чуть выгоревшие на солнце ресницы. — Ты просил тишины, Питер.       Стайлз оправдывается и льнет к высеченной из камня фигуре. На языке сто или двести вопросов о его мыслях, о прошлом, о будущем. Хочется бестактно спросить: «Каково это — гореть вместе со своей семьей?» или даже: «Насколько было больно выжить?» Будто бы Стайлз не знает и не догадывается. Будто бы Стайлз не знает, что такое терять. — Запах твоего любопытства похож на ореховый крем. Ты пахнешь орехами, Стайлз.       Питер массирует его затылок целомудренно и непотребно сминает бедро горячей ладонью. Он разрешает один или даже парочку дурацких вопросов. А может, Питер разрешит даже все двести, если только Стайлз постарается попросить как следует. Стилински нежно мажет губами по венке на шее. Он жмется, желая согреться или сгореть вместе с Хейлом. — Я совсем не могу помочь тебе с… этим? — Помочь с чем, олененок? — Ты замыкаешься, Питер. Сидишь и проваливаешься в себя на моих глазах. Знал бы ты, как сложно не кидаться к тебе каждую секунду, желая встряхнуть. — Я знаю.       Стайлз вздрагивает, едва ли не стыдливо. Стайлз верит. Жмется, желая впитать в себя все запахи своего волка, желая обрести эту тонкую связь на высшем, все еще недоступном ему, простому мальчишке, уровне.       Стилински, правда, сто раз уговаривал Питера на обращение. Знал о рисках, чувствовал, что при слове «оборотень» Смерть салютует косой из-за угла, но все равно хотел ощутить это хотя бы на жалкие секунды. Стайлзу так хочется узнать настоящий запах Хейла.       Питер против. Он говорит, что в связи волка и человека гораздо больше интимности, нежели в связи волков, но Стайлз не верит. Знает, что Хейл просто боится его кусать. Если бы не боялся, то Стайлз уже года четыре сверкал бы золотистыми радужками и предпочитал на завтрак «Чаппи». — Спрашивай, олененок. Спрашивай. — Ты думаешь о пожаре? — Иногда.       Внутри натянутая до предела струна лопается. Теперь Стилински точно знает, что его Питер горит. Горит вместе с внутренними не исцеленными ранами, распадаясь на хлопья пепла прямо к ногам своего волка. — Питер, обрати меня? — Нет. — Иначе я пойду к Дереку.       Оба не верят в реальность сказанного. Одного хлещет волной ужаса и невозможности забрать слова назад, а второго… Питер просто чуть крепче сжимает бедро и близко-близко говорит: — Ты никогда не пойдешь к Дереку. — Никогда.       Стайлз вторит бесцветным эхом, захлебываясь поражением. Он готов собственными руками напороться на когти или клыки Хейла. Что-то внутри отчаянно заставляет его желать обращения. — Если хочешь умереть, то выбери способ попроще. — Почему ты не веришь, что я справлюсь? — Потому, что ты мой олененок, Стайлз. Не волк.       «Я им буду!» — кричит Стилински внутри, все-таки понимая, что нет. В действительности, как ему справиться с обращением, если Хейл не верит в это? На сегодня он затыкается, разнося по квартире легкий шлейф орехового любопытства и ромашковой обиды. Настолько тонкий и невесомый, что Питер соглашается сделать вид, будто бы он действительно не замечает.       Хейл будет лгать себе вечность, отрицая желание сжать зубы на светло-молочной коже. Он будет бежать от ночных кошмаров, в которых его олененок — монстр, выблевывающий собственные внутренности вперемешку с дегтярной кровью. Только не Стайлз. Только не рядом с Питером.

***

      С разговора об обращении проходит неделя. Сегодня Стайлз обедает с отцом. Так они решили, когда он переезжал к Питеру. В воскресенье домашняя лазанья и болтовня о всяких мелочах, реже — о чем-то серьезном. Стилински совсем не хочется говорить с отцом о серьезном, потому что Джон слишком устало выглядит, хоть и храбрится, отмахиваясь от отпуска. Нагружать его собственными загонами Стайлз никогда не станет. Он ведь хороший мальчик. Он ведь правильный сын. — Что с тобой? Не ешь толком, только по тарелке все размазал. — Я в норме, пап.       Стайлз улыбается широко-широко, до ямочек на впалых щеках. Он послушно отправляет в рот лазанью и жует с преувеличенной тщательностью. Улыбается отцу до тех пор, пока лицо не превращается в маску. Ему кажется, что край можно поддеть ногтем и сорвать с лица вместе с кожей. Стайлз думает, что врать отцу — гребаная чушь. Он не должен ему врать. — Я хочу… кхм, как бы… в общем, хочу, чтобы Питер меня обратил.       Джон давится и кашляет. Стайлз торопливо подает воду и салфетку. На кухне шерифа Стилински становится очень тихо. — Сын, ты… это ведь не на лакросс записаться. Это же очень… хм, серьезно и… это из-за Питера? — Из-за Питера. Только Питер не хочет меня обращать. Питер думает, что я неженка, которой ни черта не светит.       Стайлз на грани. Он понимает это сам, это понимает его отец, и даже Скотт замечает это в школе. Ведь если бы он не был на этой чертовой грани, то никогда бы так не сказал. Только не про своего волка. Только не про него. — А почему он так думает, сын?       Джону сложно. Джон думает, что премия «отец года» должна непременно стать его. Он, черт возьми, обсуждает со своим единственным сыном обращение в рычащего мохнатого монстра. Может быть, потому что знает, что отговаривать Стайлза… Словом, проще застрелить его, чем отговорить от какой-то затеи. Только если раньше это были прыжок с тарзанки или ночевка у Скотта, то теперь это нечто абсолютно серьезное. Слишком серьезное, чтобы быть реальным. — Не знаю я, почему он так думает. Мы обсуждали это миллион раз уже. Если я не стану тем, кем хочу, то… Все закончится. Сейчас или через несколько месяцев. Все закончится, пап. — Стайлз, если он не может принять тот факт, что ты человек, то, может быть, оно и к лучшему? Ты ведь не можешь подвергать себя такому риску, серьезно, сын. Что со мной будет, если с тобой что-нибудь случится?       Ответить нечего. Стайлз и правда не имеет права оставлять своего отца одного. Поэтому он обнимает его крепко-крепко, заваривает чай с травами и смотрит с ним какой-то дурацкий ситком, который они смотрели вместе раньше. Он засыпает на отцовском плече к десяти. Стайлзу снится лес и хейловы глаза.

***

      Стилински всегда знает, как нравится Питеру. Пусть он хоть трижды будет самым сильным и страшным оборотнем, но стоит Стайлзу мягко укусить светлую кожу чуть ниже ключиц, как Хейл непременно задышит чуть чаще, прикрывая глаза. Еще Питеру очень нравится целовать своего Стайлза. Хейл делает это действительно вкусно, с каким-то особенным чувством, заставляя Стилински забыть о нужде в дыхании. Иногда они оба забываются слишком сильно, и Стайлз зарабатывает пару мелких царапин на припухших губах. Ему нравится, как они саднят. Питеру нравится слизывать с них кровавую росу.       Во взгляде Питера в такие моменты что-то особенно дикое. Стилински не видит, но чувствует, что Хейл вбирает в себя каждую молекулу аромата его крови. Стайлз — умный мальчик. Он напарывается на клыки-когти Питера с завидной периодичностью, заставляя его внутреннего волка дуреть и бороться с желанием «разорвать — затрахать до полусмерти». — Совсем не боишься, что я тебе позвоночник перекушу?       Питер шепчет настолько ахерительно хриплым голосом, что Стайлз готов кончить только от одного этого звука, поставленного на бесконечный повтор. Он кривит губы в улыбке как будто бы скромной, но самой дьявольской на самом-то деле. — Не боюсь. Я слишком нравлюсь тебе.       Питер сжимает зубы чуть ниже кадыка мальчишки, прикусывая его кожу сильно, но недостаточно, чтобы пошла кровь. Стайлз пахнет сексом, корицей и какими-то пряностями, напоминающими стряпню его милой сестрицы в далеком прошлом. Стайлз — его самая вкусная сладость. И, черт возьми, он прав. Идея «затрахать до полусмерти» всегда выигрывает у «сожрать к чертовой матери». И им обоим такой исход, разумеется, нравится.

***

      Стайлз не знает, зачем Питер едет к Дереку в лофт. Там стая и друзья, но Питер редко тянется к общению с родственниками. А если он вздумал свалить куда-нибудь, оставив Стилински под бдением племянника, то Стилински непременно врежет ему. Или хотя бы попытается. Да, он, несомненно, попытается. — У тебя какие-то дела с Дереком? — Упаси господь. У меня только одно дело — ты, олененок. И я не намерен делить тебя с Дереком.       Стайлз смеется, замечая, что Хейл скорее сожрет кусок своей ноги, чем начнет претендовать на место в его избитом колесами сердце. Питер лишь неопределенно ведет плечом, мол, ну пусть попробует, и я сожру этот кусок его ноги сам.       Младший Хейл выглядит удивленным и сонным. Он бормочет что-то о «бестактных дядях и их бойфрендах», пропуская Стайлза и Питера в лофт. Питер приветливо улыбается Айзеку, который ретируется куда-нибудь подальше от пронизывающего до костей взгляда. Стайлзу не нужно никакое волчье чутье, чтобы понять, что они чему-то явно помешали. Красноречивый засос на шее у Дерека — самое явное подтверждение. — Что думаешь, милый племянничек? Впишется Стайлз в твою стаю школьников, м?       У Стилински глаза становятся размером с самую полную луну, и челюсть падает на пол с оглушительным грохотом. Дерек выглядит приблизительно так же, растерянно заламывает пальцы и, наконец, хмурится. — Шутишь? — Нет, Дерек, не шучу. Если Стайлз все еще хочет измениться, то ты — оптимальный вариант. Не заставляй меня повторять это еще раз.       Питер закатывает глаза, скрещивая на груди руки. Он выжидающе смотрит на Стайлза, мол, если хочешь, вот тебе, пожалуйста. Питер и правда готов положить весь мир к ногам этого мальчишки. Жаль, что не может предугадать всего наперед. — А ты, значит, решил стать оборотнем?       Дерек ведет носом и как-то неопределенно ежится, будто бы подул воображаемый сквозняк. А Стайлз едва ли слышит его из-за шума крови в собственных ушах. Он кивает слабо и заставляет себя встряхнуться. — Да. Только думал, что Питер сам сможет меня обратить. — Это не самый лучший вариант, олененок. Если вдруг ты захочешь уйти от меня, то тебе не придется становиться омегой. Не хочу привязывать тебя к себе таким образом.       Стайлз давится честностью Питера. Не то чтобы Хейл ему врал. Он просто молчал, когда не хотел говорить всей правды. И Стилински малодушно надеялся на молчание сейчас. Все серьезно. Рядом с ним взрослые люди и ждут его взрослого решения. Стайлз готов, правда готов. Поэтому кивает, мол, хорошо, как скажешь. — Полнолуние через неделю. Я буду ждать в нашем старом доме. Тебе придется присмотреть за волчатами, Питер. — Как скажешь. — Тебя все еще устраивает статус омеги?       Стайлз не знает, в чем именно ужас сейчас: в словах Дерека или во взгляде Питера. Старший из Хейлов скребет столешницу, о которую облокачивается. Стилински считает до двенадцати и обратно. — А что? Есть предложения? Не боишься, что убью тебя на глазах твоих детишек?       Злость Питера ненастоящая. И Стайлз, и Дерек прекрасно это понимают. Стилински знает, что несколько месяцев назад что-то произошло, только не знает, что именно. Он только видит, что Питер — с ума сойти — обижен, а Дереку — ахренеть господи — вроде бы стыдно.       Стайлз кивает Дереку: «Мы пойдем». Тащит за собой Питера. Хейл поддается легко, позволяя уводить себя от состояния дискомфорта. — Не убьешь, — Дерек говорит это уже в спину уходящему дядюшке. — Захочешь стать частью стаи — приходи. Тебе это нужно, Питер. Мне тоже это нужно. — У тебя странная манера извиняться, Дерек.       Питер и Стайлз уходят, оставляя Дерека наедине с его личной жизнью. В голове у Стилински каша. Ему нужен папин виски или старый добрый Аддерол. Хотя его руку сжимает Питер, и этого больше, чем просто достаточно.

***

— Ты уверен, Стайлз? Мы можем просто остаться дома. Я позвоню Дереку, он не станет задавать никаких вопросов.       Питер повторяет эту фразу уже черт его знает какой раз за сегодняшний день. Может, причина в излишней нервозности, которую источает мальчишка, а может, он сам жалеет, что допустил весь этот цирк. С другой стороны, Стайлз — не вещь. Он живой, живее всех, кого когда-нибудь доводилось касаться Питеру. И именно поэтому он не имеет гребаного права отбирать у Стилински этот гребаный «выбор». Питер знает: что бы ни случилось — его вина. Знает, что больная идея-фикс в голове Стайлза родилась из-за него. Все, что только произойдет сегодня, — его безответственная милость, непонятно кому нужная.       Как доказать Стайлзу, что его обращение абсолютно ничего не изменит? Питер любит его. Любит в своей больной манере маньяка-социопата. Он не умеет иначе, не знает других слов или жестов. А умнейший парень на свете сейчас, возможно, совершает последнюю глупость в своей жизни. Хейл сжимает зубы покрепче. — Ты звонил отцу? — Дважды за сегодня. Он на ночном дежурстве. Говорит, что возьмет отпуск, как только доведет последнее дело.       Стайлз меланхолично перебирает футболки и худи, сортируя их в каком-то одному ему ведомом порядке. Он достает слишком большую для его тощего тела серую футболку, рассматривает ее придирчиво и швыряет на кровать, что-то решая для себя. Он чувствует себя Еленой Гилберт из дурацкого шоу на CW. Завтра он либо проснется ахренительным бета-волком, либо не проснется вообще. Жизнь не дает вариантов типа «отмотаем на пару часов назад, к моменту, когда Стайлз не ебнулся окончательно». — Это не из-за тебя, Питер. То есть не только из-за тебя. Ты знаешь, я живу в каком-то сюрреалистичном аду из плохого кино для подростков. Вокруг меня чокнутые альфы, ведьмы, моя первая любовь — вестник смерти, а лучший друг ежемесячно воет на луну и гоняет по лесу зайцев. А я всего лишь Стайлз. Подожди перебивать, Питер, дослушай. Каким бы классным и милым ты меня не считал, как сильно бы не дорожил мной Скотт или кто-то еще, я все равно остаюсь обычным школьным неудачником с классными друзьями. Сойди кто-нибудь из вашей лохматой братии с ума и реши убить меня… Словом, я даже остроту придумать не успею: мне уже вытащат кадык через рот. Я хочу защищать себя сам, Питер. Себя и свою семью.       Стайлз говорит на выдохе, торопливо. Он не смотрит в глаза и борется сам с собой. Доверять Питеру — привычная норма, но то, что Стайлз сказал сейчас, он не доверял даже себе самому. У него есть очень мало: отец и Питер. Отец и Питер — те люди, которые отдали себя в безраздельную собственность парня добровольно, обрекая свою жизнь на вечный неукротимый хаос. Стилински рад бы сказать, как сильно он ценит это, как сильно любит их обоих, только во всем его огромном словарном запасе не находится нужных слов. Позже, перед тем, как поехать к Дереку в лес, Стайлз скажет Питеру, что попытался сказать. Между худи с суперменом и футболкой с черепашками-ниндзя лежат три конверта на случай, если Стайлз и правда гребаная неженка. Там он пытается извиниться перед отцом и Питером, объясняется со Скоттом, пытаясь заставить принять собственный выбор. Стилински искренне надеется, что сможет сжечь эти глупые письма. Он, как последняя девчонка из мелодрамы, умудрился изгадить письмо для отца слезами. Переписывать нет ни сил, ни желания. Да и отправлять адресатам тоже.       В десятом часу вечера они прощаются на парковке: Стайлз поедет на джипе в лес, а Питер в лофт, к стае Дерека. Хейл целует своего мальчика умопомрачительно долго, забирая весь воздух и глупые мысли с собой. Стайлз думает, что если сейчас начнется дождь, то он пошлет свою жизнь нахер, признавая ее гребаной мелодрамой. — Буду ждать тебя в лофте утром, олененок. Не терпится увидеть твои глаза. — Как скажешь, Питер. Можешь даже спрятаться где-нибудь, чтобы я нашел тебя по запаху.       Они смеются тихо, совсем не нервно. В объятиях Хейла тепло. В них — дом. И Стилински обязательно вернется домой. Всегда возвращается.

***

      Джип — верный друг — терпеливо сносит все прелести лесной дороги и тормозит на поляне с каким-то обессиленным выдохом. Стайлз хлопает дверью слишком размашисто, мысленно извиняясь перед товарищем. Шанс на то, что Дерек не заметил его приближения, до смешного мал, но все-таки черт его знает этого хмурого альфу. — Приехал, значит.       Хейл смотрит пытливо, как-то слишком участливо или жалостливо — Стайлз еще не разобрался из-за сумерек. Он ежится и думает, что стоило захватить с собой худи или куртку. Ночь в лесу в одной футболке — полный бред. — Приехал. Будем ждать полной луны, или тебе уже не терпится перекусить мне шею? Имей в виду: отхватишь лишнего — Питер тебя сожрет.       Стайлз не может не язвить сейчас. Он мысленно умоляет Дерека поддаться на старую игру в глупые издевки. Пусть сейчас хоть что-нибудь будет как раньше. Хейл — мистер Проницательность, чтоб его — будто бы чувствует и слабо скалится, скрываясь в зияющем тьмой дверном проеме. Стилински плетется следом, думая, что он — больной идиот. Прямо сейчас или через пару часов он сможет подписаться собственной кровью под этим плачевным известием. — Если хочешь — укушу сейчас. К полнолунию ты либо обернешься, либо умрешь. — Окей, чувак. Только если я раньше срока начну плеваться черной жижей и… ну всякое такое, то, будь добр, прикончи меня, ладно? Только будь аккуратен. Не хочу, чтобы меня хоронили в закрытом гробу. — Идиот.       Стайлз нервно смеется, усаживаясь на старый пыльный диван. На обивке следы — Стайлз уверен — от когтей или зубов. Обугленный, но не сгоревший, он сейчас — единственное напоминание о давнем пожаре. Дерек садится рядом, но держит дистанцию. Он, наверное, чувствует себя сейчас десницей судьбы или хреновой мессией для идиота-Стилински. Или просто привык обозначать личное пространство. — Питер часто думает о пожаре. — Очень вовремя, Стайлз. — Ты обязан поговорить со мной, Дерек. Я, может быть, умру через пару часов. Не будь козлом, потерпи мой треп.       Дерек усмехается и кивает, мол, черт с тобой, болтай на здоровье. Стилински водит ногтем по руке от запястья до сгиба локтя. Он кусает губы и жмурится на секунду. Пути назад нет. Он не хочет назад. — Бон аппети, мой грозный альфа, — он протягивает руку Дереку, пряча волнение за усмешкой.       Стайлз закрывает глаза, когда начинает ощущать щекочущее дыхание в опасной близости к своему запястью. — Посчитай до трех вместе со мной.       Стайлз больше не ерничает. Стайлз считает, шелестя бесцветным эхом за шепотом Дерека. Раз. Два. Три… В руку впиваются острые зубы, прокусывая тонкую кожу. Стайлзу кажется, что он умрет прямо сейчас, потому что это ахренеть как больно. Из зажмуренных глаз льются слезы, и Стилински не сдерживается: он орет во все горло, немыслимо выгибаясь в спине. Кажется, Хейл размыкает зубы и ловит теряющего сознание Стайлза в свои объятия.       Он выгорает сейчас. Все сознание заполоняет боль, выжигая глаза белым пламенем. В нос бьет запах собственной крови и Дерека. Стайлза тошнит от боли или от ужаса — он даже не пытается понять, но сдерживается. Последнее, что ему нужно — заблевать теперь уже по-настоящему своего грозного альфу. Перед глазами каша из слез и заляпанной кровью футболки. Стилински кажется, что ее вытекло слишком много, и он сейчас сдохнет от гипоксии. — Не надо…       Если бы парень только мог, то обязательно бы восхитился собственным мужеством. После гребаных вспышек Ада перед глазами у него хватает духу держать свою боль при себе. Дерек — удивляться или нет? — послушно убирает руки, оставляя Стайлза на диване. Он, кажется, все-таки забирает часть этой адской херни себе, потому что Стайлзу легче. Его отпускает очень медленно, но все же отпускает. Жжение со всего тела будто бы стекается обратно, к рваной ране чуть выше запястья. — Что там с кровью, альфа? Какая она?       Стилински заставляет себя открыть глаза, но на моргание сил не остается. Темные прогоревшие балки потолка странно пульсируют. Стайлзу почти нравится эта галлюцинация. Еще он, кажется, сорвал голос, пока орал на весь лес. Прости господи, если Питер слышал, то это такой позор… Стайлз почему-то уверен, что Питер слышал. Слышал все до последнего всхлипа-выдоха. — Красная, Стайлз. Она красная. — Значит, ждем до полнолуния? Сколько там? Час или больше? Блять, Дерек, я и подумать не мог, что у тебя во рту циркулярка вместо зубов.       Дерек с радостью бы попросил Стилински заткнуться, но он же не полный козел, в конце концов. В конце концов, ему тоже страшно. Они оба знают, что ничего еще не кончено. До полнолуния около часа, и неизвестно, как примет тело парня волчий яд. — Я бы позвонил отцу, если бы мог говорить нормально. Или Питеру. Хотя ему, наверное, не стоит. Он сегодня большая няня и возится с твоими волчатами, да, альфа? Наверное, на нервной почве сломает кому-нибудь руку. Но ты не волнуйся, я уговорил его не трогать Айзека. — Заткнись, Стайлз, иначе я сломаю руку тебе. — Да прекрати ты быть таким козлом, Дерек. Айзек — отличный парень. Ума не приложу только, как он мог запасть на тебя? Ты, конечно, горяч и все такое, но ты же такой козел, Хейл, честное слово… — Могу вырубить тебя и разбудить к полнолунию. Хочешь?       Стайлз отрицательно мотает головой и закрывает рот. Рука ноет тупой болью, и он малодушно избегает смотреть на собственные подранные мышцы. Кровь почему-то перестает идти. Можно было бы оторвать кусок от футболки и замотать руку, но тогда он не увидит, как кровь превратится в черную жижу и начнет покидать его бренное тело горячими сгустками. — Кровь не идет. — Я вижу, Стайлз. — Это плохо или хорошо?       Дерек молчит, и Стилински очень хочется его ударить. Конечно, нет ни сил, ни возможностей, но сама мысль о том, чтобы съездить кулаком по этому каменному лицу, греет лучше всяких курток. Стайлз почти проваливается в беспокойную дремоту, убаюкивая боль в руке, но Дерек слегка тормошит его плечо. Он безмолвно предлагает взять Стайлза на руки, на что тот лишь кривит лицо, мол, иди нахер, Дерек, хватит с меня унижений. Он поднимается не без помощи Хейла, не до конца понимая, зачем тот ведет его на улицу.       Свежий воздух бьет в легкие слишком резко. Так резко, что голова начинает кружиться. Стайлз хватается за руки Дерека и думает, что это клиника, но Хейл, черт возьми, создан для того, чтобы держаться за него. — Посмотри на нее.       Стайлз послушно вскидывает голову вверх, чуть щурясь от белого света луны. Мир становится очень громким и очень тихим одновременно: стихают лесные звуки, а собственное сердцебиение в голове отдается глухим набатом. Стилински не замечает, что сжимает руки Дерека слишком крепко. Не замечает, что его лихорадочно потряхивает. Он будто бы где-то не здесь, где-нибудь за далеким лунным диском.       Когда его когти вонзаются в плоть альфы и в нос бьет пряный запах крови, Стайлз будто бы вырывается из забытья. Дерек рычит, но парню совсем не страшно.       Его радужки уже горят золотым.

***

      Стайлз врывается в лофт беспорядочным вихрем, принося запах леса и засохшей крови на футболке. Он, кажется, по уши в земле и чувствует себя дорвавшимся до свободы щенком. — Питер! Он слышит, как поднимающийся по лестнице Дерек ворчит: «Загадишь ковер — убью». Слышит и почти дуреет от этого факта. Но не так сильно, как от непонятно откуда взявшегося Питера, уже сжимающего его в объятиях. — Я такой грязный, Питер, ну чего ты…       Стилински тихо смеется, утыкаясь носом в изгиб шеи Хейла. Что-то в груди скребется с особенным усилием, вырываясь наружу сквозь клетку из ребер. — Теперь я знаю, чем ты пахнешь, — шепчет Стайлз. — Ты пахнешь домом, Питер. Моим домом.