Rivals

— Где ты была? — На источниках. Сакура сдерживается из последних сил. Стоит, чувствует дикий мандраж, поднимающийся от колен выше, охватывающий таз, живот, сдавливающий грудную клетку. Кажется, что сердце колотится так громко, что он слышит каждый удар. Слышит и наслаждается её внутренним трепыханием. Взгляд Саске спокоен и почти отстранён. Но Харуно просто так не обманешь. Она не раз слышала этот тон, она знает, что за ним скрывается. Знает. А потому, как только Саске медленно поднимается с дивана в гостиной, резко бросает: — Я приготовлю ужин. Сакура пару шагов пятится, затем вмиг выскакивает из комнаты, бедром ударяясь о коридорную тумбочку. Девушка чувствует, как её трясет, не может совладать со своим телом, злится, волнуется и не желает сталкиваться с этим взглядом. Ком застревает в горле, жжёт изнутри раскалённым железом, мучительно медленно расплавляет голосовые связки. Ни о каком ужине и речи быть не может. — Ты знаешь, что я не люблю, когда от тебя воняет саке. — Саске, я почти не… Она дёргается вперёд. Учиха прижимает её телом к кухонной тумбе, выдыхает в затылок и настоятельно продолжает. — Я сказал, что приду в восемь. Уже стемнело, Сакура. «Какого чёрта ты заставляешь меня ждать?!» — она буквально чувствует, как эта мысль долбит его виски. Но Саске слишком сдержанный, слишком идеальный, чтобы позволить себе выругаться, чтобы выдать свою ярость, раздражение и…волнение? На секунду девушка усмехается. Сакура — не более, чем живая душа в доме, колеблющая воздух время от времени, мешающая ему наслаждаться одиночеством. Это стало понятно давно. Два года отношений расставили всё по своим местам. И это даже несмотря на то, что скрепя сердце первые пару месяцев Саске честно пытался вжиться в роль хорошего парня. Он дарил цветы хотя бы раз в неделю. Вернее, молча протягивал букет. Немного небрежно, уже заранее сминая в сильной руке стебли, но протягивал, даже не скривившись. Покорно ел всё, что готовила Сакура. Никогда не хвалил — было отвратно. Но молча жевал и клейкий рис, и пересоленную рыбу, и приторные данго, которые разваливались ещё в процессе готовки. Он старался и… — Секс или спарринг? Сакура вздрагивает, ощущая привкус горечи. Глаза начинает мерзко подпекать. Чёрные волосы колят оголённое плечо, сухие губы почти касаются уха, скрытого полупрозрачной занавесью волос. Конечно, ему нужно позволить усмирить бешеную энергию, охватившую всё существо. — У меня нет настроения ложиться с тобой в постель. — Я ни разу тебя не заставлял, — розоволосая оголённой кожей чувствует его едкую улыбку. Хочется уйти. Послать всю эту «семейную» жизнь подальше. Они даже не пара. Саске находит себе пристанище в этом доме после миссий. Сакура всё ещё сомневается, знает ли он, что его девушка снимает квартиру в холостяцком квартале, лишь бы не оставаться тут одной. Противно, но Сакура покорно следует за ним на задний двор. Ей трудно дышать. Страшно, больно, обидно. Мужчина, который должен был стать для неё защитой, покровителем и пламенной любовью до гроба, навевает ужас и отвращение вот уже больше года. Нервы Харуно сдают. Самое мерзкое — это знать, что он читает её как раскрытую книгу. Видит её страх, видит её боль, слышит, как она всхлипывает в ванной, сходя с ума от того напряжения, которым он окружает её; сдавливает словно в тисках, обламывая крылья. Учиха издевается над ней. Знает, что она не может есть, когда он рядом; вздрагивает во сне от его прикосновений и больше всего ненавидит спарринги. — Переоденешься? На стене узкого коридора развешено оружие. Сталь поблёскивает в лунном свете. Саске ни разу не поднял на неё руку. Лишь маневрировал так, чтобы она падала, разбивала колени, обтёсывала руки. Но ни разу и пальцем не тронул. — Давай просто быстрее закончим. Она устала. До истерики, до тошноты, до желания уйти отсюда прямо сейчас. — Так мы же на поединке остановились. Харуно пропускает его колкое унизительное замечание, обгоняет, пока тот выбирает оружие, и вырывается на свежий воздух. Прохлада августовского вечера пьянит. Впереди только лес. Вокруг них на пару сотен метров нет ни души. Казалось бы, свобода. Пошли Учиху в задницу и беги вперёд. А Сакура не может. Не узнаёт себя в этой свинцовой усталости, обречённости. Как она, главный медик, герой Четвёртой мировой, ученица Цунаде, может пресмыкаться перед Учихой, который давно ни во что её не ставит? Харуно не знает, и от этого становится особенно горько. Откуда в нём столько презрения и неприязни к девушке, которая делает для него всё? — Начали. Голос неожиданно громок, неожиданно настойчив. Сакура оборачивается. Красное платье, чуть расклёшенное от талии, качается в такт движениям. Отросшие до плеч волосы и впалые щёки меняют девушку до неузнаваемости. Она знает, что должна нападать первой. Чем хуже проявит себя, тем больнее будет. Саске уверен, что Сакура не знает о нём ничего. Девушка тяжело вздыхает, собирает чакру в кулак и устало прикрывает глаза. Что бы она не сделала, мир обернётся против неё. Учиха и вправду зол. Настолько, что раздувает ноздри, сжимая рукой катану. Она не знает. Не знает, как достала его эта бесхребетность. Земля трескается у него под ногами. Учиха взмывает в воздух, приземляясь за спиной девушки. Его достала слабохарактерность. Сакура не собирается использовать бьякуго. Неосознанно и как-то пусто она безуспешно делает подсечку, особо не стараясь. У Харуно есть тактика, которая срабатывает наверняка. Пара ударов, затем позволяешь Учихе показать, кто здесь главный и идешь залечивать синяки и отмываться от пыли. Его достала её скованность. Какого черта она может позволить себе отпустить подзатыльник Наруто, обругать незнакомого человека, суметь безукоризненно руководить госпиталем? И лишь рядом с ним, когда Саске втаптывает её в грязь, провоцирует, доводит до той грани, когда она захочет избить его до полусмерти, наорать чисто по-человечески и убедить, что ей не всё равно, Харуно тушуется. Терпит, поджав губы, словно не желает растрачиваться, молчит. Какого чёрта она не может доказать, что она всё ещё та Сакура, которая может за себя постоять, которая может уделать опытных шиноби? Саске не узнаёт в перемазанных страхом движениях ту девушку, которая согласилась с ним жить. Которая проявила стойкость духа и смелость на войне, которая продолжает проявлять самоконтроль, силу, уверенность, вспыльчивость там, вне этого дома. Учиха усмехается, когда Сакура, позабыв о стеснении, бездумно вскидывает ногу, почти доводя её до острой мужской скулы. Саске отталкивает её голень тыльной стороной лезвия и выкручивает в руке катану, не забывая царапнуть больнее и глубже. Почему она заставляет его чувствовать себя чудовищем? — До первой крови, помнишь? — девушка зажмуривает глаза, не в силах сдерживать слёзы. Она не плакала при нём давно. Больше двух лет сдерживала в себе судорожные рыдания, когда выть хотелось от той боли, что он приносил ей каждую встречу. Поджав губы, она медленно поднимается, бредёт к двери, прихрамывая. Кровь течет неслабо, вряд ли сама остановится, если Харуно не применит технику. Глухой удар по подбородку заставляет её широко распахнуть глаза. Черноволосый стоит напротив, держа катану на вытянутой руке. Злополучная сталь обжигает подбородок холодом и тупой болью. Лезвие пахнет кровью и все ещё хранит пару капель. — Мы не закончили. — Мне не до твоих игр, — шепчет она, отводя оружие в сторону. Саске на удивление повинуется, затем ослабляет хватку и резко подтягивает катану к себе. Харуно вздрагивает и тихонько всхлипывает, когда чувствует, как на коже ребра ладони расползается тонкий порез. Учиха чувствует азарт. Внутри всё замирает, натягивается, когда он испытующе смотрит в изумрудные глаза. Там, за пеленой слёз, в бездне чёрного зрачка ярость. Не обида, не боль, не смятение. Саске чувствует её злость, ужаленное сознание бунтует внутри. Сакура едва ли сдерживает себя, готовая вот-вот разреветься. Забываясь, парень нетерпеливо прикусывает губу, с интересом ожидая чужой реакции. Харуно смотрит на него снизу вверх, дрожит от неожиданно холодного ветра и леденящей дрожи, сковывающей грудь. Морщится, когда пульсирующая боль в ноге становится невыносимо навязчивой. — Я хочу уйти. Учиха сжимает челюсть и тяжело сглатывает. Он готов качнуть головой от бессилия и разочарования. Как можно так бездарно разрушить их игру? Пресечь на корню тот шторм, которого жаждал изголодавшийся по истинным эмоциям Саске. — Нет. Он мягко вскидывает руку. Холодное лезвие прижимается к острой девичьей скуле. Дрожи непозволительно пронимать ни голос, ни руку великого шиноби. Он сосредоточен и задумчив. — Мне надоело твоё халатное отношение ко мне. Ты делаешь это только потому, что… — голос охватывает три октавы. А почему он это делает? Садист по натуре? Нет. Ненавидит её за провинность? Нет. Так почему же человек, которому она доверяет всю себя, измывается над ней, доводя до исступления своей бестактностью и отрешённостью? Продолжать не имеет смысла. Она хочет уйти, а потому, покачнувшись, сама наседает на сталь, позволяя тонкой коже треснуть по контуру соприкосновения. Солёные слёзы жгут мелкий разрез. Густая капля крови смешивается с ними, скатываясь на подбородок. — Неужели ты ничему не научилась за двадцать лет своего существования? Ученица легендарного санина, а разревелась как ребёнок. Не стыдно? Саске повышает голос, он готов сорваться на неё, заставить кричать от боли, лишь бы получить эту чертову реакцию. Хотя бы один удар, один настоящий удар. Он винит в метаморфозе Сакуры себя и только себя. Кто позволил ей разомлеть под гнётом его неумелой ласки и нежности? Кто расшатал сваи её характера своим правдоподобием чувств? Учиха. Неумело кинувшийся с головой в омут чувств, тогда, полтора года назад, он лишил её представления о том, каково быть рядом с ним. Продолжал терпеть, тайно жаждал, что в определённый момент она не выдержит и накричит на него, выскажет всё, что думает. Побелевшие пальцы впиваются в плечо чуть выше обрубка. Харуно бездумно ударяет в грудь. Слёзы застилают глаза, кровь шумит в ушах, а потому Сакура не замечает ни его пылающий шаринган, ни его взгляд; не слышит его удовлетворённый выдох. Чувства и ощущения словно после лидокаина. Она не знает, как атаковать Саске, попросту не имеет за плечами подобной практики. Да и не особенно верит, что сможет сделать хоть что-то против наследника великого клана. Сакура замирает с задёрнутым до бедра платьем, когда отчаянная подсечка сбивает соперника с ног. Учиха скалится, смотрит ей в глаза, облокотившись ладонью позади себя. Сидит кривовато, согнув одну ногу. Ждёт. Считает секунды пока произойдёт то, чего он жаждал долгие месяцы. Откровенно любуется Сакурой: раскрасневшаяся, с перепачканным слезами и кровью лицом, задранным платьем и запылёнными коленями, она выглядит удивительно притягательно. Так, как должна выглядеть девушка, разделившая бремя отношений с ним. Словно осознав собственную силу, Харуно срывается с места. Кулак смело мажет по скуле Учихи. Сакура замирает, широко распахивает глаза, неверяще рассматривая его разметавшиеся по земле волосы, мгновенно покрасневший след от костяшек, приоткрытые губы и нахальный взгляд. — Если будешь себя хорошо вести, научу нормально бить. Всё его тело сотрясает оглушительная волна, когда туго сжатые пальцы приземляются в район солнечного сплетения. В ушах начинает звенеть, хочется повернуться, откашляться и восстановить дыхание, но розоволосая категорически против. Она крепко сжимает торс бёдрами, несдержанно ударяя аристократическое лицо, раз за разом наращивая силу. Под гнётом той боли и горечи, что душила на протяжении долгого времени, она больше не слышит голос разума. — Какого же чёрта ты натворил? — почти взвывает она, когда понимает, что не может сдержать ярость и обиду. Как не своими глазами Сакура видит красные, разбитые в кровь скулы, затёкший глаз и перепачканные алые губы, то и дело кривящиеся в усмешке. Сквозь бешеный рёв в ушах слышит отчётливые похрустывания: нос, челюсть… Ударить хочется сильнее. Так, чтобы размазать чужую башку прямо здесь, на остриженной, свежо пахнущей под мечущимися телами траве. Воодушевлённая, она замахивается, с придыханием концентрирует чакру в кулаке и с превеликим удовольствием целится Учихе в лоб. Земля трескается рядом с ними. Словно взрывается под чужим кулаком, отбрасывая их ударной волной, заставляя несколько раз кубарем откатиться в сторону. Высокий вскрик и треск рвущейся ткани приводят Сакуру в чувство. Трясущимися ладонями она упирается в часто и мелко вздымающуюся грудь и с ужасом осматривает Учиху. Слёзы крупными каплями падают на мужское лицо, мешаясь с грязью и кровью, наверняка адски пощипывая. А разве это главная проблема? Харуно чувствует его сильную руку, сжимающую собственную талию. Ками, если бы она знала, как он волновался в момент, когда ударная волна была готова буквально сорвать хрупкое тело, так удачно примостившееся на последнем из клана Учиха. Сакура громко несдержанно всхлипывает, когда чувствует, как чужие пальцы легко поглаживают изгиб её талии. Не просто тёплые — горячие, раскалённые, они словно оставляют после себя полыхающие борозды. — Что же ты наделал?.. Что же я...? — осипший голос глохнет, не миновав контур губ. Не в силах сосредоточиться, она всё же коротко складывает печати и подносит ладонь, охваченную зеленоватым свечением, к заплывшим иссиня-фиолетовым отёкшим векам. Они преображаются в секунды, повинуясь вынужденному усердию ирьёнина. Едва ли снимая опухоль, Сакура переводит руку ниже, к искривлённому носу, заставляя тот вновь мерзко хрустнуть. Саске смотрит на неё снизу вверх. Вторя заполонившей воздух пыли, медленно оседающей теперь, сознание очищается. Происходящее знатно забавляет его. Учиха доволен. Как после долгого глубокого сна, как после порции горячего ужина после миссии, как после хорошего секса, он глубоко вздыхает, усмехаясь. Шире и шире. Издаёт тихий смешок, привлекая Харуно. Затем ещё и ещё. Надрывный, хриплый после ударов тихий смех изумляет розоволосую даже больше, чем позволение ударить себя. Девушка замирает, изучая, как жутко отекла его скула, как огромный синяк закрасил всю бледность кожи до самого уха, как лопнула нижняя губа. Смотрит и хочет взреветь. Он вновь наслаждается её страданиями. Истерикой, срывом, агонией. И хочется отомстить? Нет, отнюдь не ненависть. Самая настоящая зависть рождается в испачканной кровью и яростью душе. Сакура рвано выдыхает, смотрит протяжно, скалится и с неистовым отчаянием припадает к чужим губам. Не целует — вгрызается в них, принося едкую боль, чувствуя стальной привкус. Захлёбывается в рыданиях и тихо скулит, когда чувствует, как он отвечает. Цепляет клыком нежную кожу верхней губы, смешивая их кровь, размазывая её по собственным и чужим губам. Сакура отстраняется так же резко, утыкается лбом в его, доверчиво льнёт всем телом, жалобно и недовольно всхлипывая. Десятки вопросов и оскорблений готовы сорваться с языка. Стыдно, больно, омерзительно там, где бешено колотящееся сердце стремится достучаться до парня, недвижимо лежащего под ней. — Давай я заварю чай? Как-то сконфуженно шепчет она в попытке приподняться на подкашивающихся локтях. — Какой к чёрту чай, Сакура? — чеканит он по слогам, сквозь зубы, смотря как-то остервенело и дико. Сноровка, отточенные навыки и прекрасное маневрирование своими способностями всегда ставили гения клана Учиха на голову выше противника. Впрочем, как и сейчас. На секунду удар вышиб из затуманенной головы девушки всё смятение, не оставляя там ничего, кроме непонимания и гулкой физической боли в затылке, спине и копчике. Саске не нужна была вторая рука, чтобы справляться с любой задачей, которую он ставил перед собой. Сакура растерянно закидывает голову, рассматривая охваченные фиолетовым пламенем сусано запястья. Девушка носом утыкается в изгиб плеча, едва ли смольные волосы раздражительно царапают кожу лица. Правая ладонь уверенно накрывает висок Сакуры, заключая девушку в ловушку. Гортанный вскрик вырывается из женской груди, когда щёку начинает неистово жечь. Мерзко, неожиданно. Но ощущения чужого языка сводят с ума. Саске скользит им настойчиво, срывая подсохшую корку с ссадины, разрывая края вновь, заставляя девушку заходиться болезненными вздохами. Разбушевавшаяся кровь закипает в жилах, неистово долбит виски, требуя срочного освобождения. И он готов его предоставить. Есть лишь одно место, где они на равных. Где разгорячённая Сакура может позволить себе направлять, требовать, доминировать. Где изголодавшийся по её ласкам Саске может позволить себе быть настоящим: порывистым, настойчивым, обезумевшим от желания и близости. Ладонь размашисто скользит по животу, собирая замызганное платье в складки, слабо сжимая грудь и останавливаясь на кайме выреза. Непозволительно глубокого. Материя натягивается, скребёт по коже жёстко и неприятно, затем звонко трещит, стремительно разрываясь до самого пупка. Сакура бьётся в отчаянном порыве. Оскорбительно. Паника захлёстывает с головой, когда она понимает, что не может пошевелиться: Учиха плотно осел на бедрах, руки скованы, а голову, ныне прижатую так плотно к земле, собственноручно удерживает Саске. Настоящая животная паника охватывает её: темно, жарко и страшно. Как будто в гробу. Короткие всхлипы мешаются с трепетными вздохами и невнятным мычанием. Окровавленные губы мажут выше по щеке, долгий выдох разметает легкие волосы в стороны, освобождая для взора покрасневшее ухо. Скомканный обречённый выдох раззадоривает Учиху. Нарочито горячо и размашисто выдыхая, он проводит кончиком языка по контуру, затем вбирая губами чувствительную мочку, продолжая её ощутимо ласкать и прикусывать. Скрежет ногтей, комкавших траву и землю под ладонями, её противоречивые выдохи и сладкий запах волос сливаются в единую симфонию, вновь вскружившую голову Учихе. Предусмотрительно осторожно он скользит ладонью по лицу. Надежда на её покорность остро взывает в просветлевшем разуме. Учиха понимает, что ни за что не пожелал бы действовать против воли Сакуры, но сейчас, когда платье почти разорвано, когда она так жалобно стонет, перепачканная кровью и желанием, совладать с собой не остаётся сил. Всем телом ощущая настрой Учихи, девушка не смеет повернуть голову, закусив губу, мелко и прерывисто дышит, когда он больно впивается в шею. Несколько раз прикусывает до красных насыщенных цветов. Ладонь уверенно поглаживает грудь через кусок платья, короткий ноготь несколько раз царапает сосок, заставляя тяжёлое желание жечь промежность. Усиливает захват ногами не позволяя ей ёрзать и уж тем более хоть немного развести бёдра в стороны, получая спасительное секундное облегчение. Его пальцы слишком грязные, чтобы касаться её кожи напрямую, а потому Саске чуть подтягивает ткань, сквозь неё сжимая сосок, болезненно потирая его между пальцами. Азарт, риск и возбуждение сталкиваются в загустевшем сознании девушки. Капля пота скользит по виску. Ей страшно, обидно и до безумия хорошо ощущать его губы, стремительно скользящие по подбородку, переходящие ниже, оставляющие густые тёмные засосы на груди и шее; его руку, так умело ласкающую скрытую под тканью грудь; его стояк, красноречиво упирающийся чуть ниже пупка. Словно в замедленной съёмке он поднимается, разводит руками тёмную ткань, наслаждаясь пунцовыми щеками и недовольной попыткой освободиться. С минуту смотрит на потемневшие под натиском темноты и его ласк соски, покрывшуюся мурашками кожу и потемневшие пятна поцелуев. Так же медленно наклоняется, не в силах оторвать взор от чужого лица, прекрасного в своём смущении, обводит языком нежные ореолы, кончиком клыка аккуратно давит в самый центр, заставляя плотно сжатые бёдра забиться под ним. Для Сакуры его привычно-умелые ласки сливаются в сплошной калейдоскоп взывающих к большему позывов внизу живота. Мучительно острое возбуждение растекается по всему телу. Противостоять больше невозможно. Разноцветные круги сменяют друг друга перед глазами, жалобные от ожидания вздохи не прерываются ни на миг, минуты сливаются в вечность, оглушающего удовольствия катастрофически мало. Тело извивается в судороге, когда Учиха отстраняется позволяя ночному воздуху мазнуть по влажной чувствительной груди. Он медленно приподнимается, освобождая ноги девушки и аккуратно поднимая правую вверх. На голени всё так же зияет длинный разрез. Саске не может вымолвить простого и необходимого, тошнотворного «прости». Он прижимается носом чуть выше, оставляет несколько поцелуев вокруг чуть затянувшегося от прежней техники пореза. Нежность отрезвляет Сакуру. Рыдания сотрясают всё тело; злость и непонимание охватывают с ног до головы. Она банально устала. Как этот человек, бесконечно аккуратный, чувствующий и любящий в постели, может обращаться с ней как с пустым местом каждый день? Не говорить, не дарить банальные подарки, не обнимать и не хвалить еду? Почему он способен оглушать её наслаждением до самого рассвета, но не способен узнать, как прошёл день? Харуно сжимает пальцы от отчаяния и тихонько воет себе под нос. — Я могу остановиться. Изумрудные заплаканные глаза сталкиваются с разноцветными, горящими в темноте, насыщенными как всегда. Он смотрит иначе. Не так, как днём смотрит на человека, который готовит для него, залечивает раны и наглаживает рубашки. Он смотрит даже не как на женщину. Учиха смотрит на Сакуру, перемазанную с ног до головы, с разбитыми губами и опухшими глазами, в разорванном в клочья платье как на равную. Как на потенциального соперника, близкого по духу, заинтересовавшего своей силой. Харуно зажмуривается до боли, до гулкого осознания стыда и отрицательно трясёт головой. Тут же чувствует, как обод чакры на руках ослабевает и пропадает вовсе. Порывисто кидается наверх, до боли обхватывает шею Учихи обеими руками и тянет его за собой следом. Стонет и плачет прямо ему в губы, желая разделить эти эмоции, заставить его прочувствовать всю горечь и закостеневшее отчаяние в поцелуе. Её пальцы словно заиндевели после мороза. Они едва ли гнутся, постоянно вздрагивают, не слушая свою хозяйку. Учиха на секунду приподнимается, позволяя ей ногами оплести его торс, прижаться до тянущей боли, до рваных стонов. Харуно не может оторваться от чужих губ, не может насытиться его эмоциями, тихими стонами, когда их бёдра синхронно трутся сквозь одежду. Едва ли заставляет себя перестать гладить широкую спину, перевитую напрягшимися мышцами, скользит пальцами на грудь, срывая пуговицы с сероватой рубашки, отбрасывает её в сторону. Ошмётки платья не без помощи опадают на землю. Сакура прижимается к нему со всем накопившимся остервенением. Кожа к коже. Вновь густо краснея, расстёгивает чужой ремень, пуговицы и молнию, с неистовой нетерпеливостью срывает ненужные детали вниз. Плевать на стыд, плевать на принципы. Хочется получить его сейчас; почувствовать тяжесть тела и услышать горячее сбивчивое дыхание вперемешку с довольными стонами и рыками. Хочется прикоснуться к нему, почувствовать его горячие пальцы на своей промежности, но осознание того, насколько же они сейчас грязные отрезвляет Сакуру и с недовольством заставляет полоснуть руками по рёбрам, вновь обхватывая Учиху за спину. Саске не заставляет себя ждать, отодвигает тонкую ткань в сторону, проникая в податливое тело. Девушка замирает, облизывает губы и напряжённо следит за тем, как искажается наслаждением лицо Саске. Как миллиметр за миллиметром он напрягается всё сильнее, глухо выдыхает и сотрясает женское тело мощным толчком. Дрожь охватывает пальцы, живот, отдаётся мурашками в районе копчика и кожи головы. Волосы буквально встают дыбом, первые тихие стоны искривляют женские губы. Дышать становится просто невозможно. Ощущения обостряются в десятки раз, кажется, всё тело охвачено оголёнными нервами, которые отзываются на каждый толчок, размашистый и глубокий. Харуно чувствует, как всё вокруг сливается в единую палитру красок, внешний мир не имеет никакой значимости, она мечется, не в силах справиться с первобытной животной страстью. Сакура понятия не имеет, куда деть руки, как отстраниться, как выдержать этот напор, сводящий с ума, лишающий остатков разума. Глухой вскрик мешается с судорогой в нижней челюсти. Саске обессиленно падает на спину, с трудом удерживая Сакуру на себе, смотрит на неё с удивлением, восхищением и немой мольбой. Сакура поудобнее и пошире расставляет колени, больно упираясь ими по обе стороны от бёдер Учихи. — Ты оцарапаешь спину, — словно в своё оправдание сбивчиво шепчет он, оставляя губами кровавый след на удивительно чистой коже плеча. Учиха видит, как Сакура слабо кивает, на уровне инстинкта, не совсем умело, но так решительно пытается набрать темп. Буквально обрушивается на него каждый раз, мажет волосами по его груди, лицу, шее. Саске замирает не в силах закрыть глаза. В полутьме её лицо другое; наверно, настоящее. Раскрасневшееся, с застывшими слезами, глубокими загадочными тенями и следами крови. Настоящая Сакура: всё ещё смущённая, но сильная и порывистая, уверенная и отчаянная до поступков. Саске наслаждается тем зрелищем, когда всё женское тело охватывает дрожь, когда он вынужден подгонять её уставшей ладонью, заставляя броситься навстречу болезненному долгожданному удовольствию. Её лицо охватывает гримаса, схожая с болью: рот застывает в напряжении, на нижней губе замирает густой каплей слюна, глаза зажмуриваются до мелких многочисленных морщин. Саске давно знает, что ни в каком платье и ни с каким макияжем и прической она не может быть такой красивой, как в постели, когда оргазм затмевает разум, ломает выдержку и привычность. Когда она протяжно кончает, прерывисто выдыхая и замирает, не в силах отдышаться. Хотя нет, можно добавить её личику куда больше красок. Позволяя ей на секунду замереть, Саске обхватывает её покрепче, удерживая на месте, и сам начинает всё так же активно толкаться на встречу. Харуно сначала удивляется, потом вновь дрожит, закусывая губу и в итоге несдержанно утыкается носом в мужскую шею, удовлетворённо слушая его участившиеся стоны. Учиха плюёт на прерванное эстетическое удовольствие и расслабляется, позволяя собственному телу отдаться в объятия лёгкости. Он наслаждается каждой секундой, когда густая сперма толчками ударяет в женское лоно, когда Харуно сама подаётся на встречу этому ощущению, инстинктивно прижимаясь ещё ближе. Сакура постепенно успокаивается, ещё затуманенная удовольствием приподнимается на локтях, приближаясь к виску Саске. Она чувствует, что попросту не сможет повысить голос выше шёпота. — Почему ты не можешь измениться ради меня, Саске? — тихо молвит она словно в забытьи, не успевая восстановить дыхание, замирает. Редкая и до одури искренняя, дорогая сердцу улыбка, касается её плеча. С особой бережностью Учиха разворачивает её, на мгновенье позволяя насладиться видом приподнятых уголков губ и блаженного разомлевшего лица. Притягивает за затылок и шепчет в самые губы, лишая дара речи: — Потому что ты любишь меня таким, Сакура.