Horns

Я хочу себя обратно, но я не помню, кто я.

      Впервые Чимин видит его, куря у выхода из бара. Щелкнув зажигалкой перед лицом рыжеволосого парня, он небрежно облокачивается на стоящую сзади колонну. Дым мальборо красного задерживается в легких и выходит бледными колечками. Все дерьмо, происходящее днем, забывается такими ночами. В Чимине уже четыре выпитых шота текилы с тела рыжего, которого он собирается зажать в туалете, вот только докурит сигарету. Нечетким взглядом он скользит по толпе вышедших на улицу перекурить, как задерживается на противоположной стороне. Он стоит около дверей тату-салона и слегка кивает высокому парню напротив, активно что-то рассказывающему и жестикулирующему, зажимая сигарету в зубах. Чимин не может рассмотреть лица из-за упавших на глаза светлых волос и набрасываемых ими тени. У него дырявые джинсы и видно коленки, которые острые и бледные, а еще покрасневшие под чашечкой, не хочется думать, отчего, и Чимин душу продать готов за такие, блядь, коленки. Он затягивается сильно, чтобы проникло глубже и разъело к чертовой матери все легкие. Нужно достать еще одну.       Чимина пробирает током, когда темные глаза поднимаются на него, он не может отвести взгляд несколько секунд, и у него в этот момент, должно быть, такое лицо, что он слышит: — Да ты, блядь, серьезно? — рыжий тушит сигарету о колонну и уходит, расталкивая людей. Чимин смотрит, как темнота клуба и громкие звуки поглощают идеально прямую спину и вновь переводит взгляд на салон, но больше ничего там не видит. ***       Все повторяется снова, когда Чимин перегибается через барную стойку для заказа очередной тройки шотов и временно убирает руку с узкого бедра парня. Бедра у него красивые, аппетитные, а личико — просто загляденье. Маленький ротик должен был слегка кривиться и сладко стонать, пока он раскладывал бы его на столике в уборной, упирая лопатками в холодное зеркало. Когда бармен забирает купюры, а пальцы ложатся на слегка липкие стеклянные стенки с каплями пролившегося алкоголя, Чимин оборачивается. На нагретом местечке на крепком бедре лежит чужая рука, увитая цепочкой вен. Губы отрываются от шеи мальчика и по позвоночнику Чимина пробегает разряд. Темные глаза, которые он не раз видел во снах и лишь однажды — в жизни, снова смотрят на него. На этот раз в упор.       Блондин кривит рот в ухмылке и одними губами выдыхает разочарованное: — Ой.       Разворот на 180 градусов, и Чимин провожает взглядом его удаляющуюся вглубь клуба фигуру с острыми выпирающими сквозь футболку лопатками, цепко держащую мальчика за запястье. Лонг айленд и несколько сладких шотов, старательно влитых в него Чимином, сделали его абсолютно безучастным в выборе того, кто будет нагибать его сегодня в туалете.       Абсент с энергетиком обжигают горло.       Ставшая привычной колонна, на которую опирается Чимин, глубоко затягиваясь, неприятно царапает открытые майкой участки плеч. Свет в салоне напротив горит, неоновая вывеска мигает неровным сиянием. Чимину хочется придти туда потом, и, хлопнув входной дверью с наверняка висящим на ней тупым колокольчиком, узнать, что это за сукин сын такой и откуда в нем столько наглости и самоуверенности. И почему он смотрит прямо в его чертову душу, когда уводит трахнуть подготовленную чимином лапочку. В такие игры с ним еще не играли.       Выбросив бычок, он натягивает джинсовку с размытым принтом и замирает, когда из дверей клуба краем глаза замечает светлые волосы и тонкие плечи. Он не смотрит в сторону Чимина, а лишь произносит шепелявым голоском едва слышно: — Блядь, — и сплевывает прямо на лестницу, доставая красную пачку.       Где-то внизу, где шумит музыка и разливается по барной стойке очередной опрокинутый бокал виски-колы, сладкий мальчик-лапочка вытирает тыльной стороной руки кровь с прокушенной губы. ***       И все же любопытство Чимина настояло на своем. После нескольких дней бесцельного околачивания вокруг клуба (или тату-салона?), после того, как в очередную ночь дерзкий блондинчик неоднозначно вырвал мальчика из рук Чимина, а затем, вместо того, чтобы снова удалиться с ним в туалет или где им там нужно потрахаться, вернулся один и зажал Чимина у стены и, сильно сдавливая тонкими пальцами ребра, прохрипел о том, что не нужно бы ему здесь появляться, — он все-таки у дверей салона. Неуверенно мнется перед входом, переступает с ноги на ногу, сжимает в руке сложенный лист бумаги. Табличка с надписью «открыто» не слишком приветливо перекосилась на двери, неоновая вывеска горит с тихим шипением. Внутри играет слегка агрессивный бит и он замирает на пороге, никем не замеченный.       Игла входит под кожу, жжет и саднит так, что хочется дернуться, вот только холодные руки держут крепко — не двинешься. Чимин разглядывает мастера из-под полуприкрытых век: тот двигается плавно, уверенно, будто всю свою жизнь создает узоры под кожей. Но Чимину кажется, будто под его кожу он залезает особенно глубоко, чернила попадают в кровь, растворяются в ней, окрашивая ту в темно-синий, текут по венам, по артериям — в самое сердце. Отравляют каждую клеточку, физическая боль от проникновения иглы — как доказательство. Тонкие пальцы, сжимающие платок, проводят по коже, мажут чернила — Шуга слегка улыбается своим трудам. Чимин не осмеливается поднять голову и косит глаза — но не может сфокусироваться на рисунке. Вновь переводит взгляд на тонкие руки с голубыми линиями вен и играющей под тонкой кожей косточкой на запястье.       Интересно, есть ли у него самого татуировки?       Из открытых частей тела, кроме рук, ему позволено видеть лишь коленки — острые, выпирающие, словно шарниры. Кожа на них такая же бледная, как и на руках. Чимин думает, что этот призрак никогда не покидает свою студию. А еще Чимин думает, что второму мастеру, должно быть, очень с Шугой сложно. Как может быть легко с человеком, который одним своим взглядом заставляет скромно потупиться и подчиниться? Который смотрит так, что внутри переворачивается?       Чимин хочет, чтобы все это скорее закончилось. — Точно выдержишь все сегодня? — нет, Чимин не выдержит, но речь не о боли. А чертов мастер смотрит из-под челки и руки так и чешутся стереть с его лица этот его полу-оскал. — Да.       Шуга выдыхает одним носом, тянется за рисунком и садится напротив. Облокачивается рукой, в которой слегка мнется край эскиза, на чиминово бедро, и показывает: — Здесь я уберу эту линию — со временем чернила могут расползтись и слиться, — и пальцы скользят по находящемуся уже на пределе телу. Шуга наклоняется ближе, цепляет кожу ногтями и шепчет горячо у самого уха, — а здесь…       И Чимин не выдерживает, подается вперед. Каждому дьяволу нужен свой ангел.       Шуга наваливается сверху, кусает губы, мажет по линии подбородка, целует жадно и сильно, сжимая в руках податливое тело и вжимая в спинку кресла. Мысли сбиваются, скользят, не могут зацепиться и Чимин подчиняется. Он раздвигает ноги чуть шире, едва Юнги упирается между ними коленом в кресло. Чимин жадно хватает воздух, едва Юнги отпускает его губы, перемещаясь на шею. Руку заводит за спину, проводит по позвонкам и тянет за волосы, запрокидывая голову и подставляя потрясающую шею открытой для рваных поцелуев и укусов. Оставив финальным штрихом след от больного укуса, больно кусает за сосок, губами ведет по косым пресса, останавливается в ложбинке у тазовой кости. Чимина трясет, дыхание сбивается. Руки поднимаются выше по груди, холодная ладонь сжимается на горле, двумя пальцами ложась на артерию и слегка надавливая. У Чимина разноцветные круги перед глазами то ли от нехватки воздуха, то ли от чертового вида. Он подается вперед, выгибается, стонет протяжно. Хочет. Шуга сильный, властный, совсем такой, как Чимину нравится.       Он недовольно шипит, потому что блондин отстраняется и внимательно смотрит, заставляя краснеть. — Какой же ты, блядь, ахуенный, — и рот у него такой грязный, что Чимин неловко улыбается. — Она здесь определенно к месту, — ведет рукой по незаконченной работе.       А затем делает то, отчего у Чимина пробегают по спине мурашки. Шуга подносит руку в перчатке ко рту, зубами подцепляя ее у запястья, и медленно, глядя в глаза, в самую чиминову душу, стягивает. Предвкушение закрадывается где-то в глубине сознания, и Чимин удовлетворенно стонет, когда губы снова накрывают поцелуем, а наглые руки расстегивают молнию джинс. — Перевернись, — голос хриплый, пробирает до дрожи. Колени скользят по кожаной обивке кресла, а регулируемая спинка как назло опущена, не позволяет опираться. Чимин чувствует, как штаны соскальзывают вниз и как на заднице остается снова ощутимый укус — чертов Шуга помечает свое. От ощущения упирающегося в него стояка сносит крышу, и Чимин стонет, подается назад, просит. — Да подожди же, — шлепок и тонкие пальцы внутри заставляют помутнеть в глазах. Чимину хочется, до дрожи и до сбитого дыхания. Он оборачивается назад и заглядывает в глаза, подставляется, стонет, а выглядит, наверное, до того возбуждающе грязным, потому что на выдохе тянет умоляющее «Шу-уга», — и пёс срывается с цепи. ***       Ветер медленно гонит листья и песок по пыльному асфальту с неубранным после пятничной ночи мусором, музыка из клубов больше не играет, дверь магазина по соседству тихо скрипит. Уже светло, несколько лучей, пробившихся сквозь тяжелые облака, освещают пустую дорогу с облезшей разметкой. Воздух влажный, птицы летают низко. Чимин сидит на крыльце салона и смотрит на Шугу, опять с этой его дурацкой складкой между бровями, докуривающего сигарету и достающего новую из пачки. — Первая и последняя, — проследив взгляд, блондин протягивает открытую пачку. — Спасибо. Но вредно же. — А на кой-чёрт ты мне сдался то? — и все же улыбается едва заметно уголком губ, чиркая зажигалкой.       К теплой душе так не примерзнуть никогда, как ни пробуй.       А к холодной — элементарно, только прикоснись.