В масштабах собственной вселенной

      Ему было удобно любить Джейса. Против этого чувства в груди был не просто закон, а сам Джейс. И Алеку было спокойно от этого. Он чувствовал себя жертвой, но это казалось ему правильным, заслуженным. Александр наказывал сам себя и с упоением мазохиста получал от этого не только боль, но и удовольствие. Он методично ломал себя, заставлял своё сердце покрываться сетью трещинок, и терпеливо ждал, когда оно не выдержит, рассыплется пылью и лишит его каких-либо чувств. Это позволило бы стать ему идеальным сыном. Продолжить гордый род Лайтвудов, а не быть эгоистом, каким хотелось.       Джейс был похож на солнце. Самовлюблённое, притягивающее всё внимание к себе, эгоистичное и жаркое солнце. Два эгоиста — слишком много для часто пустующего Нью-Йоркского Института. Так считал Алек, поэтому не мог позволить быть таким ещё и себе. Он отдал эту привилегию любимому. Позволил ему сиять, надеясь стать луной. Научиться отражать его свет. Засиять хотя бы в отражении, но… Похоже, он тоже был звездой. Просто незаметной. Более далёкой. Бледной. В какой-то момент она просто потухла, взорвавшись миллионами осколков самопожертвования и оставив после себя всепоглощающую чёрную дыру одиночества.       Эмоций не осталось. Точнее, не осталось хороших эмоций. Только их тёмные аналогии, заставляющие всё хорошее биться в агонии. Долг, честь, традиции — были нейтральными. Ещё была память о когда-то светлой любви к парабатаю, становившаяся с каждым днём всё более разрушительной и тёмной. Александр не понимал, что давно стал эгоистом. Закрывая собственной грудью Джейса, он видел в этом выгоду лишь для самого себя. Ему нужно было его солнце, без света которого тьма затопила бы его с головой окончательно.       Алек представлял свою жизнь в виде листа бумаги, который он постепенно аккуратно складывал по воображаемым линиям, делая его всё меньше и меньше. А потом появился Магнус, и ровные линии сломались. Лист в один миг перестал быть плоской геометрической фигурой, в которой всё было просто. Он превратился в комок бумаги, в котором всё стало сложно. И это заставляло Александра задыхаться от возмущения, вызванного путаницей и хаосом в запрещённых им самим мыслях о чувствах.       С астрономией Лайтвуд был знаком только косвенно, так что о чёрных дырах знал немного, ещё меньше знал об их поведении. Однако что-то подсказывало ему, что если две чёрные дыры окажутся рядом, они начнут взаимодействовать. Может быть, в космосе были другие законы, но чёрная дыра в его груди отозвалась на зов такой же звенящей пустоты в груди Магнуса. Его притянуло к Верховному Магу Бруклина. Притянуло к тому одиночеству и печали в кошачьих глазах, от которых дышать становилось невыносимо больно и тяжело. Они уничтожали воздух в лёгких Алека и заполняли их чем-то новым, заставлявшим думать о них снова и снова.       Возможно, встреча с Верховным Магом Бруклина с самого начала была не случайна. Александр верил в это всё больше и больше, с каждой их новой встречей. Он был уверен, что позабыл эмоции, но — вот они! Вновь накрыли его с головой. Раздавили своим весом. Заставили почувствовать себя ничтожным. И чёрная дыра в груди запульсировала, усилила свою тягу. Алек не мог ей сопротивляться и что-то подсказывало ему, что точно такая же дыра в груди Магнуса тоже не давала ему покоя. Между ними что-то происходило, и это что-то было сложнее всех известных человечеству законов.       Они долго кружили, боясь подобраться слишком близко — до такого расстояния, при котором будут вынуждены столкнуться. Но тяга оказалась сильнее здравого смысла и всего прочего, что их останавливало. Чёрные дыры Магнуса и Алека слились в одну, большую, всепоглощающую. Это избавило их от одиночества. Сделало единым целым. Подарило силу противостоять всему, что было вокруг и могло бы быть против их слияния. Никто из них не был против этого. Став чем-то настолько большим и сильным, они обрели покой. Один на двоих, самый лучший, ведь тяга между ними больше никогда не позволит им разделиться.       В масштабах их собственной вселенной есть только они, Магнус и Александр, и больше никого и ничего.