Внутривенно

Он ведет кончиками пальцев по бледным уверенным рукам, чьи вены скоро пропадут под натянутую на кости кожу, он прислушивается к лениво тянущейся скрипке в своей голове, чьи струны рвутся, он задирает рукава выше и хочет ещё. Во рту горячо и сладко, всё приобретает новый, неизведанный вкус, и Шерлок быстро облизывает свои бескровные губы, чувствует соль, горечь, приподнимает отяжелевшую голову и видит всё так, как не видел раньше — комната плывет, сужается над ним, пули лезут из стен, а нарисованный смайлик улыбается наоборот, грустно свесив кончики вниз. Шерлок тихо усмехается, а затем стонет: под руками у него ползают какие-то твари, пытаются сгрызть его до основания, и он хватается ногтями за руки, чешет неистово, выскребает каждого из них, чует что-то теплое, льющееся, но не может остановиться, приподнимаясь на продавленном кресле и отчаянно желая сфокусироваться на кухне. Во рту становится до невыносимого сухо, будто ему сейчас туда закинули целую горсть песка, и каждая из этих песчинок зарывается между, камешками режет язык и нёбо. Холмс безуспешно сглатывает и скидывает пустой шприц со стола. Комната яркая, теплая, выкрученная, в ней становится жарко: капельки пота бегают по впадинкам, и он запахивает халат сильнее, на миг чувствуя, как чужеродный запах, не его вовсе, забивается в ноздри — Шерлок трет оцарапанным пальцем кончик, поднимается неуверенно, шмыгает, и ему так не хватает прохладной воды в чешущемся горле, по которому ползет наслаждение и выплевывается кашлем, ему не хватает оазиса в этой пустыне, где нет никого, и Шерлок разъяренно водит ладонями по халату, что-то ища. Он почти чувствует мягкость этих пальцев, аромат распущенных волос. Ему так не хватает... Халат пахнет Ирэн Адлер. За один день тогда она успела примерить его пальто и халат, но сколько уже прошло времени? Он просит живительной воды, этой влаги на кончике языка, просит повелительно, разжимая и сжимая кулаки, где ещё не до конца истончились вены. Эта жажда пожирает его уже давно. Сколько прошло времени, спрашивал он? Жажда жрет уже несколько лет. Он прикрывает глаза, и сладость вновь вьется по телу дугой, никогда ещё так ярко не испытываемая, и с закрытыми глазами Шерлок протягивает ладонь вперед — натыкается на белую тонкую шею, что уместится в обхват его пальцев, но ему это не нужно: он спускает тяжелые веревки одежд, дотрагивается до ключиц пальцами. Жажда отсекается, падает, как падает и её одежда, и он распахивает глаза с исключительным спокойствием — они едва-едва затуманены, но вмиг расширившиеся зрачки не дадут этого увидеть, они впиваются в неё без конца: следует и так до каждой черточки изученного тела, и громом отбивается полузабытое 32-24-34. Он хрипит подобно окончательно выдохшемуся, хочет проверить, но пальцы стягивают, не дает дотронуться. Шерлок падает на колени, задрав голову и смотря на неё снизу вверх. — Я не давала разрешения, — повелительно режет она его на части, протыкает красными, как кровь, ногтями скулы — ему приходится задрать голову ещё выше. Перед глазами бежит её малейшая улыбка, та же запекшаяся кровь на губах, голубые полосы на веках: она нисколько не изменилась. — Простони для меня. Она не просит — никогда не просит, и Шерлок захлебывается от очередных следов-полумесяцев на его лице, кровоточащих точно так же, как и его вывернутое нутро, он стонет как тот, кого душат — он ведь тоже отчаянно будет ловить ускользающий воздух. Но Шерлоку этого не нужно. Уже весь воздух пропитался ею, врезался, как застыл её образ в глазах, и он находит в себе силы, чтобы сжать её руку на своем подбородке, схватится за запястье и поймать бешено скачущий пульс, и теперь он не понимает, чей он. — Воды, — он продолжает умоляюще хрипеть, — пожалуйста, воды... Она смеется громче него, обнажает белоснежные зубы и успокаивающе оглаживает его оцарапанные скулы, оседая на ресницах этой продирающей назойливостью, забирая всех его демонов к себе — она присаживается, становясь с ним почти наравне. Его руки больше не чешутся, не просят очередной глубокой дозы, потому что за них цепляется Она — скачет проворными пальцами всё дальше, и вот он уже стоит перед ней на коленях без халата, павшего где-то сзади бесшумно. Сначала ударяет резкий холод по оголенному торсу, затем жар её впечатывающейся ладони, скользящей по груди. Она нагибается, ближе, до нового прихода ближе — ему хочется зажмуриться, но он слышит шепот, пускающий дрожь мурашек повсюду, эти слова прямо на ухо, легкое касание губ. — Сколько тебе налить? Комната вокруг продолжает крутиться как поставленный на проигрыватель диск, потолок над ними довлеет, а пол желает обвалиться вниз, но она перед ним вся нагая, так и не разгаданная, поразительно четкая и осязаемая — он дотрагивается до неё вновь, и больше у неё нет возможности вырваться и вновь обозначить правила игры. Он считал её пульс, а теперь отчетливо понимает свой — 180 ударов в минуту. — Воды, — уже требует он, голос становится громче, её красные, ядовитые губы — ближе. — Хочу пить, — вновь опасный срыв, и он уже пьет горький нектар, борется с этой неуступчивостью, пробивает жажду, бьется, бьется. Ирэн стонет прямо в его губы, так оглушительно громко, что потолок над ними смещается, пол становится единственной плоскостью, и он наваливается на неё сверху, придавливая своим телом. — Попроси пощады, — рычит Шерлок, изгибаясь у её шеи, выцеловывая укус в середине, от которого у неё останется синяк. — Дважды, мистер Холмс? — с холодным смешком спрашивает она, обожженным хлыстом вдруг проходясь у него по спине — он выгибается неожиданно для себя, и начинает уже ныть спина, кровоточить от её полос, этих крепких ногтей, расчерчивающих для себя более удобное поле для ударов. Он видит вдруг капельку воды около уголка её губ и уже не оставляет ей иного шанса, кроме как крепко прижаться, снова проигрывая ему, уже в другой плоскости и ином измерении, где он жадно слизывает единственную каплю, что не может утолить всю разросшуюся жажду — и вновь пьет яд, смешанный с кровью, из её губ, которые начинают неожиданно мягко поддаваться ему, ведь руки её теперь точно так же прижаты к полу, а вместо наручников — его пальцы. Это безумие больше, чем они сами, оно заглатывает их и хочет разодрать на куски — его желание громче всех доводов. Он хочет её, болезненно прыгая пальцами музыканта по точеному телу, он не знал ещё до сегодняшнего дня, каково это, но теперь понимает, жаркими руками оставляя следы на бедрах, порывисто двигаясь навстречу и замирая, лишь на секунду, в слепой жажде, чтобы толкнуться сильнее, чтобы услышать стон, сносящий собою все запреты, пока она впивается иглами удовольствия в его лицо — просит ещё, поддается точно так же, горячо и невпопад. Шерлок хватается за её тело сильнее, чем хотелось бы, за эти плечи, просящие, чтобы их сжали до хруста, и обрушивается новым ударом, вперед... Не стонет — кричит. Эйфория накрывает его звонко, и Шерлок видит лишь её. Он обрушивается вниз. Всё тело ломит, по ковру прыгают капельки крови — Шерлок, одетый в халат, переворачивается на спину и глядит в потолок с люстрой, что постепенно возвращается на место. На кухне пролита вода, разбита пара тарелок, но он начинает осмыслять всё происходящее: к нему приходит невероятная усталость, и принимаются бегать одна за другой мысли, приносящие за собой разорванную игру скрипки, где струны лопаются тоже постепенно. Шерлок приподнимается. Садится. Халат не пахнет Ирэн Адлер, а в его доме — ужасный беспорядок, и всё не меняет свое положение, динамично бегая у него перед глазами. Сердце его, несуществующее, конечно, болезненно сжимается от недавних сцен — или от дозы наркотика, принятого внутрь. Пробуждающийся ум лучше любой воды начинает холодным градом осыпать всё, что было, смывать ложь и оставлять грязную правду. Он знает, что первым делом ему надо в ванную. Потом — переодеться. Побриться он пока не сможет, но хотя бы так. Всего через каких-то двадцать минут из отпуска должна вернуться миссис Хадсон. Вот и она. Шерлок размазывает усталость по лицу, забывая как следует умыться, и в привычной одежде пошатывается ей навстречу, учась ходить заново. — Боже, Шерлок... Загорела. Купила новую помаду. И привезла сумку, полную какого-то добра — Шерлок лишь понадеялся, что она не станет вываливать все вещи перед ним. — Что? — ещё слегка заплетающимся языком спросил он, сел обратно в кресло, чтобы не потерять равновесия, и довольно осмотрелся. Здесь ничего не осталось от прошлых безумных ночей. Миссис Хадсон неожиданно рассмеялась, чем сумела поразить самого Шерлока Холмса. — У тебя помада на щеке! — она начала суетливо метаться по всей квартире, не переставая что-то говорить, но он расслышал только это, произнесенное то ли с усмешкой, то ли серьезно: — Что, новое дело было? Как всегда не улавливая интонации, он уверенно ответил согласием, и пока она пошла исследовать первый этаж, Шерлок быстро поднялся с кресла и посмотрел в зеркало над камином. Зеркало было чистое-чистое, а его отражение медленно повторяло за ним — притронулось пальцами к скуле, подушечкой большого стирая засохшую кровь, ту самую помаду на губах... Мисс Адлер? — Шерлок, я поражена! Где весь хлам? — а вот это уже точно было произнесено с шуткой. — Даже шприцов не будет? Холмс резко развернулся, как бы вспомнив кое-что. На полу лежал один из не выкинутых шприцов, а рядом с ним ярко поблескивало кольцо — и это кольцо он точно знал. Нервно сглатывая и вновь ощущая жажду, он поднял эти две вещи и пихнул в карман, чтобы, когда миссис Хадсон снова вернулась с улыбкой на лице, он, как ни в чем не бывало, развернулся бы и всплеснул руками: — Что вы, миссис Хадсон! — и, нервно проходя мимо, потрепать её по плечу. — Не хочу же я, чтобы меня снова засунули в багажник. Он быстро направился в спальню, чтобы вывалить шприц с кольцом, вглядеться в них непонимающе (в кольцо — особенно), провести ладонями по лицу и почувствовать, как кожа стягивается, как где-то под ними прощупываются почти зажившие... царапины? Нет. Ему предвиделось. Догадываясь обо всем, Холмс быстро взял свой телефон и обнаружил слишком большое количество СМС-ок, предназначенных для Этой Женщины. Приходи. SH Поечму так ярко? SH Умираю. Кажется. Вероятнст: 99.9% SH Принеси мне волы. SH Воды. SH Вы имели в виду «Поужинать», мистер Холмс? The Woman И для «принеси-подай» у вас вроде был Джон. The Woman Не подумайте ничего плохого. Вы же милые. The Woman Я не голоден. SH Только хочу пить. SH Спустя двадцать минут Боже, пожалуйста. SH Воды. SH Я так хочу пить. SH Он отбросил телефон, повалился на кровать и ещё раз прошелся пальцами по тяжелым векам — впервые он ничего не понимал. Ничего. Тишину разрезал до боли знакомый звук, до изнеможения врезавшийся в его голову — этот стон... Он снова лихорадочно схватился за телефон, чтобы прочесть СМС-ку. Которой не было. Ему показалось. Как и на лице его теперь не было помады. Он встал и пошел на кухню, где уже хозяйничала миссис Хадсон, заваривая себе чай. — Миссис Хадсон, вы говорили, у меня была помада на щеке? — спросил он доверчиво, наблюдая за каждым её жестом. — Что, Шерлок? Что ты говоришь? Он подождал, пока она покрутится на своей оси, деловито поставит чашку на стол и снова приглядится к Шерлоку, но не слишком внимательно, думая о чем-то своем. — Помада? Нет, у тебя ничего нет. Да и тогда... Нет, не помню. Он снова прошел или почти пробежал в свою спальню, попав в какой-то туман, где лицо было гладким и не царапалось, а с кровати пропало кольцо, но остался шприц. Кинулся вновь на колени, безумно принимаясь искать потерявшееся кольцо. Потерявшееся кольцо — или то, которого и не было, как и стершаяся-не стершаяся помада на его щеке? Голова шла кругом. Доведенный до отчаяния, до никчемных, глупых чувств, он теперь не понимал, было ли это реальностью или вымыслом, что возник на фоне наркотической ломки? Страх продолжал теплиться у него под горлом, и он откинулся назад, не понимая, ничего не понимая в этом новом мире, где стены не пытались тебя раздавить в букашку, что ползает под руками и просит выдернуть её с треском. Он ищет пустой шприц, с которым всё было в сто раз правдоподобнее и ярче, чем сейчас, в этой реальности, где он слишком много думает и сомневается до ужаса, сжимает его в руке. Но если она была всего лишь галлюцинацией, это ведь тоже говорило о чем-то? О том, что он сошел с ума. Ещё один стон — и он больше не чувствует жажды. Ему не хочется больше пить. И ведь ужаснее всего не то, было ли это реально или не было, а то, что он лишь снова до жути, до кромешного ада в мыслях хочет ощутить эту щекотку вновь, это близкое тело, тот улетучившийся запах... Прямо туда, под переплет вен, горячей иглой. Внутривенно.