Отсчет

Магнус Бейн, смеясь, говорит, что он хоть и верховный маг Бруклина, но не видит будущее. Макс лишь улыбается словам отца и молчит о том, что видит будущее столько, сколько себя помнит. Молчит, потому что видит только до одного определенного дня. И этот день сегодня. Макс не боится. Не за себя. Он просто знает, что у него нет будущего. Что сегодня для него время замрет на отметке 18:38. Страха правда нет, ну потому что это данность. Он живет с ней с рождения. Его не одолевают ни кошмары, ни панические атаки. Он просто улыбается этому миру и своему папе. Самому яркому, самому сильному, самому умному и самому одинокому магу в мире. В контексте последнего замечания собственная смерть начала пугать Максвелла, когда ему исполнилось лет двенадцать. Он не боялся за себя, ведь правда, когда стрелки часов в гостиной замрут за двадцать две минуты до обычного времени их ужина, ему самому будет уже все равно. А вот папе… Когда до даты остался год, Максу стало действительно страшно. Он не знал, как смягчить этот удар, который подкосил бы отца, вскрыв его внутренние надломы. Максвеллу было страшно. На него давила не близость собственной гибели, на него давила ответственность. Потому что это было тем, о чем он не мог поговорить ни с кем. Можно ли было рассказать отцу? Нет. Нет-нет-нет! Смерти подобно. Это все равно, что самолично вонзить стилет ему в сердце. Потому что Макс знал, как все обернется дальше. Отец будет рваться, пытаться все изменить. Максвелл знает, что это все бесполезно. Смирение ли это? Нет. Это знание. Тупое. Упрямое. Непробиваемое. И в пятнадцать, за полгода до сегодняшнего дня, он почувствовал, что не выдерживает. Что крошится под этим чувством собственной беспомощности, что к назначенной дате просто обратится в пыль. Вот тогда-то точно будет все равно. Он стоял в ванной, пытаясь прийти в себя после очередного видения. Они участились тем сильнее, чем ближе становилась указанная дата. Теперь он видел не только дату, время и причину, но и обстоятельства. Он знал, что ему нужно будет сделать, и понимал, что даже если бы у него была возможность все изменить, он бы не поступил иначе. Уже было далеко за полночь, когда в дверь их квартиры позвонили и перепуганные израненные нефилимы втащили в лофт своего товарища. Его лицо Макс знал. Он знал даже его имя. Он знал, что он будет с ними в тот самый день. И с этого момента время начало обратный отсчет. Появление Алека в их жизни — словно глоток свежего воздуха. Для них обоих. Макс не знает почему, но он доверял ему с самого первого мгновения. И пусть поначалу все шло не очень гладко. Макс слышал, как они ругались, видел, как обида гложила отца, а Лайтвуда душило чувство вины. В один из вечеров они и вовсе ругались так, что отец сорвался на крик. Правда, мирились они не менее… бурно. Да так, что утром, когда папин нефилим готовил им всем завтрак, стыдливо отводил взгляд от хихикающего в книжку Максвелла. Отцу тоже было стыдно, но он был счастлив. И чувство вины и ответственности наконец рухнуло с его плеч. Магнус Бейн не будет один. Папин нефилим — это выражение легко вошло в жизнь Макса, словно так оно и должно быть. Алек вообще влился в их ритм жизни так, будто всегда был его частью. И Максвелл не имеет ничего против. Ему нравится Алек Лайтвуд и все, что с ним связано. Не нравится только одно — нефилим будто видит его насквозь. Он… чувствует этот бесконечно длинный флер фальши, что тянется за каждым ответом на вопрос, за каждым разговором о будущем. Он даже пытается поговорить с Максом, но тот уворачивается и изворачивается как может, но с каждым разом все сложнее сдерживаться. Александр умудрился залезть под кожу не только отцу, но и самому Максу. И Максвелл прибывает в диссонансе с самим собой. Его раздражает это, но при том внутри разливается тепло — папа не будет один. Он не будет одинок. Макс повторяет это как мантру, когда часы показывают без пятнадцати семь, он убеждает себя в этом, когда на них нападает демон, он молит об этом одним взглядом, когда закрывает собой отца и стрелка замирает на 18:38. Было ли это больно? Да, очень. Но лишь один краткий миг. До того, как душа покинула тело. Сейчас тоже больно — потому что стоять рядом с ними и наблюдать, как отец пытается что-то исправить — это почти невыносимо. Быть может, оттого, что это не было доступно его взору, к этому он не был готов. Хочется уйти, хотя бы просто отвернуться, но он все еще привязан к своему израненному телу нитевидным пульсом и отголосками почти фантомной боли. Вокруг него носятся как сумасшедшие, а Максу только и остается, что наблюдать за всем этим, отчаянно желая последний раз коснуться плеча отца, забрать его боль, но не имея возможности. Это больно. Слова доносятся словно сквозь толщу воды. Макс и жалеет, и радуется тому, что не может ничего расслышать. Потому что понимает: ему захочется зажать уши, лишь бы не слышать, как отец зовет его, просит остаться с ним. Он читает это по губам мага, и его впервые за многие годы трясет. А потом к отцу подходит Алек, обнимает его за плечи, шепчет что-то, а потом берет стило. Макс не совсем понимает, для чего, пока руна не загорается на его ладони, а время не замирает. — Макс… — вздрогнув, Макс оборачивается и видит Алека, который стоит перед ним, а после шагает навстречу — Алек, как ты… — юный Бейн судорожно вздыхает и отступает на шаг, избегая прикосновения. — Не надо. — Макс, идем, не теряй время. Просто дай мне руку. — Я не могу. Тебя может утянуть за мной, — мальчик качает головой. Не может так рисковать. Тогда отец останется совсем один. — Макс, не глупи, — нефилим хмурится, а затем все же опускает руку, словно его осеняет. — Ты знал, да?.. Макс понимает, что нужно соврать, что так будет лучше для всех, но в горле стоит ком и сил больше нет. Мальчик только кивает. В голубых глазах нет осуждения, лишь тень непонимания и какой-то отчаянной щемящей нежности: — Послушай, Макс, ты такой взрослый мальчик, но ты не должен тянуть все это один, не должен брать на себя такую ответственность. Даже за самых родных и любимых. Для этого мы, взрослые, и существуем. Для этого и существует семья. Доверься мне. Макс разрывается между смехом и рыданиями, но все же шепчет: — Я доверил тебе самое дорогое, что у меня есть. Они оба кидают взгляд на замершего вместе с временем мага, и Алек вдруг тихо улыбается, чтобы затем вновь протянуть свою ладонь мальчику: — Я ценю это. Очень ценю. Но я прошу, чтобы мне доверился ты. И что-то рушится внутри Макса. Может, самообладание, может, что-то еще, но усталость буквально придавливает его к полу. Кажется, еще немного и его раздавит. Он буквально слышит, как трескаются его кости, как становится трудно дышать. Понимая, насколько он устал быть сильным и взрослым. Понимая, что хочет довериться. И он хватается за руку папиного нефилима словно за соломинку. И пусть спустя мгновение его пронзает дичайшая боль, а горло срывается криком — это неважно, ведь щек касаются теплые ладони папиного нефилима, а часы показывают 18:49. Жизнь начинает новый отсчет.