в своём уме и даже не пьян

Назойливый осенний ветер играет с подолами пальто, приподнимая и взвинчивая, заставляя хозяина съеживаться и прижимать лацканы к груди; воротник поднимать плотнее к горлу. Небо, с высоты крыши, кажется невообразимо огромным, таким необъятным, что можно утонуть в ярких красках заката, который переливается последними нежными оттенками. Хосок мёрзнет жутко, а свитер и пальто не спасают совсем отчего-то, и он думает, что, быть может, ему не это тепло нужно вовсе, а потом гордо вскидывает подбородок, прослеживая уходящее солнце. Каштановые пряди бьются в творческом беспорядке, поддуваемые ветром, и ожидание кажется невыносимо долгим, непозволительно тягучим, словно свежая нуга. Железная дверь за спиной со скрипом распахивается, и слышится сбивчивое дыхание, запыхавшееся, что переходит в негромкий кашель. Хосок не оборачивается, выжидающе щурясь от морозца. — Прости, что так долго, я, эм...— бубнит Чонгук своим кремовым тугим голосом, от которого у старшего мурашки по коже, — это тебе, — тихо выдаёт он и подходит к Хосоку ближе, приближаясь к краю крыши, что ещё шаг, и можно прощаться с жизнью. Младший неловко протягивает букет ромашек, и в глаза с глупой уверенностью смотрит, а Хосок пялится на это с распахнутыми глазами, сжимая жёсткую ткань пальто тонкими пальцами. — Мне? — шепчет он удивлённо, не решаясь принять букет и закусывая свои пухлые губы, вынуждая Чонгука не отводить взора от прелестной родинки на верхней. — Тебе, — кивает младший, явно не собираясь опускать руку, и шагает чуть ближе, к продрогшему Хосоку, голову наклоняя вбок. — Чонгук, я же говорил тебе... — начинает было Хосок, но младший тут же прижимает указательный палец к своим губам, и Чон, словно заколдованный, слушается, умолкая. — Прекрати загоняться, — хрипит Чонгук, любуясь ровными чертами и ярким румянцем на светлой коже, — возьми. У Хосока сил нет спорить, так что он просто принимает цветы, свежие, будто только сорванные, и пахнущие весенней травой. Так странно. Как и всё в его жизни, после появления в ней Чонгука. — Я хотел сказать, что тебе не стоит делать при остальных студентах мне комплименты, — бормочет Хосок, а младший ему умиляется, подходя совсем вплотную и принимаясь застёгивать круглые чёрные пуговицы на кремовом пальто, — да и вообще не стоит, ты же знаешь, не надо, Чонгук, — старший звучит обречённо и немного подавленно, а предательское сердце в груди заходится ярким ритмом от близости младшего. — Я хочу делать тебе комплименты, потому что ты прекрасный, — шепчет гордо Чонгук, с не сдерживаемой улыбкой осматривая порозовевшие щёки старшего. Он стягивает с себя бесформенный тёмно-синий шарф, что на ощупь мягкий, как характер Хосока, и тут же обматывает вокруг шеи старшего. — Чонгук.., — запинается Хосок, пытаясь заставить себя поднять взгляд от чёртовых ромашек, но просто не находит сил, потому что знает о том, что потонет сразу же. — Не. Загоняйся, — хрипит младший сладко тому на ухо и целует невесомо тёплую скулу, пуская по спине Хосока миллиарды мурашек, что ровным строем пробираются на шею и заставляют тонкие пальцы судорожно сжимать крафтовую бумагу букета. Чонгук знает старшего, как облупленного. С его этой любовью к простым вещам и лёгким прикосновениям. Хосок чувствует себя самым ужасным преподавателем на свете, потому что Чонгук младше его на шесть лет, но тот всё ещё не может заставить себя оттолкнуть мальчишку, прогнать восвояси и установить настоящие рамки, острые и чёткие, словно зимний ветер. Хосок просто не может. Шесть грёбанных лет. Шесть — это много, Хосок сам знает, знает и корит себя за оплошность, за гулкий стук внутри и агонию от прикосновений. Ему противно от своей беспомощности, противно от рамок, противно от того, что букеты принимает от младшего, от того, что Чонгук, такой взрослый не по годам, завоевал, буквально, его душу, сердце, разум, да всё, чёрт возьми. И ладно, разница в возрасте, это ещё как-то можно было бы опустить, но Чонгук — его студент. Чертовски очаровательный студент. И Хосок честно, правда относился к нему так же, как и к остальным. Но тому было мало, мало видеть старшего два раза в неделю, мало было мимолётных поощрительных похлопываний по плечу, мало тёплых взглядов. Мало, мало, мало. Чонгуку мало. Хосок словно кислород для него, посреди загрязнённого смогом города. Такой чистый, такой добрый, такой... такой. Ни в одном языке мира, Чонгук уверен на все сто, недостаточно слов, чтобы описать старшего. Слишком он необыкновенный, настоящий, родной. Они даже не встречаются, Хосок так думает, и не целовались ни разу, но есть что-то такое, что означает принадлежность между ними, это чувствуется и практически осязается. Будто они родственные души в мире, где родственных душ не существует априори. И это больно, сложно, неопределённо. — Опять грузишься всякими глупыми мыслями? — задаёт риторический вопрос Чонгук негромко, двумя ладонями впутываясь в каштановые мягкие волосы старшего, медленно оттягивая и закручивая послушные пряди. Хосок такой послушный, такой мягкий, такой... его. Если бы Чонгука кто спросил, какова разница в их возрасте, он бы ответил, что старше Хосока на пару лет, потому что тот, честное слово, совсем-совсем не взрослый. Он смущённый парень, с румянцем на щеках и поджатыми губами, букетом в руках. Господи, эти букеты. Чонгук готов спускать всю стипендию и деньги с подработки на букеты старшему, потому что он не видел ещё ни одного человека, которому бы так шли цветы в руках. Хосок и цветы — единое целое будто. Неделимое, настоящее. — Одумайся, — шепчет старший совсем тихо, не в состоянии отойти от Чонгука ни на шаг, чувствуя себя слишком защищенно за ним, слишком в безопасности, слишком, слишком, слишком. — Я в своём уме и даже не пьян, — скрипит младший своим глубоким голосом, и Хосок, честное слово, в обморок готов упасть от восхищения. Ноги его подкашиваются, а голова кругом идёт, но младший обнимает его за хрупкую спину, прижимая к себе продрогшее тело, готовый отдать всё своё тепло, лишь бы его любовь согрелась. Зря, зря, зря. Каждый чёртов день Хосок думает о том, что зря. Зря он выучился на преподавателя, зря пришёл в этот чёртов университет, зря посмотрел в глаза Чонгуку однажды. Лучше бы носил чёрную плотную повязку, так, чтобы не видеть ничего и никого. Но Хосок точно уверен, что голос. Он пришёл бы на голос. В глубине души старший знает, что не спрятался бы от своего забвения, даже если бы сильно захотел. Не скрылся бы ни за какими стенами, потому что притяжение сильно настолько, что колени валят к земле. — Столько людей вокруг тебя одного возраста, — шепчет будто из последних сил Хосок, запинаясь. Ему бы разрыдаться сейчас, но его чёртова опора просто не даст этого сделать, — почему я? Шесть лет, Чонгук. — Я думал тебе восемнадцать, — хрипит с насмешкой младший, и Хосок задушенно смеётся, утыкаясь носом розовым в тёплую шею. Ветер обрывками швыряет волосы, будоража кровь, а закат переливается с высоты девятиэтажки, обхватывая высотные здания и уже скрываясь в, загустевших акрилом, сумерках. — Я тебя люблю, Хосок, — хрипит Чонгук уже серьёзно, прижимая тело к себе настолько сильно, будто готовясь к противостоянию всему миру, — это не обсуждается даже, мне больше никто не нужен. Совсем. Никогда. Старшего передёргивает от такой стальной уверенности Чонгука, и сразу же вспоминается, как он думал, будто этот мальчишка глупый побегает за ним пару месяцев, да отстанет. Подросток ведь. Но, по мере их медленного, но ураганного, сближения, стало ясно — действительно никогда и совсем. До дрожи в пальцах. — И не страшно тебе, глупый? — с плохо скрываемой нежностью шепчет Хосок под скулу младшему, а тот лишь усмехается на слова любви своей, потому что по жилам течёт настолько вязкая уверенность и сталь, что не подлежит обсуждению даже. Чонгук поглаживает крылья лопаток старшего, объятиями сжимая букет между ними, и разводя густую разноцветную гуашь в крови. — Страшно, до застывшей крови в жилах, что сбежишь в один день от меня и записки не оставишь, — хрипит младший честно, так открыто и чисто, что Хосок поднимает свою голову от тёплой шеи, с неярким ароматом корицы, так, как любит старший, Чонгук точно знает. Он смотрит на него снизу вверх с расплёскивающимися чувствами в карих глазах, и у младшего честно останавливается сердце. Упорно отказывается продолжать движение, не веря в реальное существование Хосока. Потому что не может кто-то быть настолько чистым, прекрасным, нарисованным будто. В который раз доказывает, что старший — всего-лишь плод больного воображения Чонгука. И он проверить решается, чуть подаваясь навстречу приоткрытым губам Хосока, что застыл, словно восковая статуя в музее, своими. Дышит горячо напротив, лицом к лицу, глаза в глаза, и целый спектр находит в очах старшего; настоящий океан чувств, на дне которого уже так давно покоится Чонгук. И стояли бы они так вечность, если бы не рваный вздох Хосока, подмывающий младшего склониться ближе и связать их губы в трепетном поцелуе, насквозь пропитанном пылкими ощущениями и чувствами со дна лёгких. Старший бьётся немного, словно рыба, выброшенная на берег, пытаясь выбраться из цепких рук и остановить это безумие, пока ещё остатки разума не разлетелись по вечернему ветру, но проваливается, потому что губы желанные самые, такие, каких Хосок за все двадцать пять с лишним лет своей жизни ни встречал ни разу. Он тонет в своих ощущениях и своей, яро отрицаемой, любви; цепляется за лацканы джинсовки младшего и жмурится, надеясь повернуть время вспять, когда всё было проще гораздо и не было в его жизни этих чёртовых глаз и губ, рук и спутанных волос, в то время, когда он ещё не прослыл безумцем. У Чонгука внутри плескаются касатки и киты, чувства за пределы разумного расплёскивая, и бабочек в лёгких сотрясая с неимоверной силой, такой, от которой спазмы в животе и сбитое дыхание. Он знает, что задыхается давно в своей преданности и любви, но остановить ничего не может, да и не желает вовсе, потому что уверен в том, что так всё и должно быть. Потому что так по-настоящему и чисто, а по-другому ему не надо совсем. Чонгук поцелуй углублять даже не думает, медленно и с поразительной заботой перебирая губы своей любви, дабы не сойти с ума окончательно и не упасть от нахлынувших эмоций с чёртовой крыши. Хосок в его руках не сопротивляется и отвечает даже немного робко, но опрометью вкладывая свои чувства, которые младший сразу же считывает, улыбаясь в поцелуй, крепче сжимая ладони на его талии, вынуждая воздух окончательно закончиться в лёгких. Бабочки комкаются у самого горла, прилипая крыльями к слизистым стенкам и оставляя свою блестящую пыльцу; перекрывают дыхание нарочно будто и ласково вплетаются в поцелуй теплыми ощущениями, такими настоящими и чистыми, что Чонгук задумывается над тем, что хочет себе целую вечность, дабы нацеловать мягкие губы старшего, но уверен, что и бесконечности вечностей на это не хватит совсем. Хосок отстраняется медленно, тяжело дыша губы в губы и взор опуская, будто осуждения ждёт, получая только шёпот откровенной нежности над ухом, и свои покрасневшие щёки. Мысли в его голове будто сами собой распутываются, позволяя ему дышать по-настоящему рядом с Чонгуком, и забыть на некоторое время о существовании чего-либо на свете, кроме них двоих и густых акриловых сумерек над головой. Белёсый месяц проглядывает сквозь неплотные облака, любуясь будто вечерним городом и целуя медленно щёки прохожих, вынуждая их морщиться от холода и зарываться в воротники лёгких курток. — Тебе в жизни от меня никуда не скрыться, — хрипит Чонгук на ухо любви своей, что носом холодным припала снова к его разгоряченной шее, и дышит обрывочно, жмурясь от взбушевавшихся чувств внутри. — Ты и есть моё укрытие, — произносит одними исцелованными губами Хосок, а младший глупо улыбается в его макушку от счастья, забившегося в груди с новой силой. И пусть это глупо и безответственно очень, но сейчас неважно вовсе то, что происходит за пределами их акрилового мира на двоих. Совсем. Никогда.