Сингулярность

Всё то дерьмо, которое так или иначе касается каждого, заставляет нас стараться делать что угодно, лишь бы его избежать. Но люди-то, понятное дело, существа не совсем разумные и кидаются из крайности в крайность; из задницы в клоаку, так сказать – названия разные, суть одна. Чёрт, было бы просто замечательно, живи они в здравом рассудке, а не в вечных разногласиях и спорах с собой и бестолковым обществом. Ан, нет, такого не случается, ведь аннигилировавшие умы скотского социума уже настолько себя исчерпали – представить сложно, что выкинут в следующий раз. Какую новую болезнь придумают и введут в моду? Какие психотропные вещества легализируют? Как будет называться их следующий невидимый друг Бог? И вся эта деградирующая гонка вооружений, не больше чем мерка членов в средней школе. Ну, когда мальчишки становятся в ряд и берут линейки – ржут над самым ущербным до конца обучения. С возрастом это перерастает в такие штуки, типа, тот круче, у кого бомба побольше, да помощнее! Противно даже об этом думать. Я сидел на мягком стульчике, гордости бюрократических свиней, да смотрел на табло с цифрами – ждал свою, понятное дело. У меня имелась бюллетень с номерком «872», а только что прошёл парень «873» – я ни черта до сих пор не понимаю конструкции работы, но ждать так ждать – карточку-то я должен был заполучить сегодня, в конце-то концов! Без этих виз капиталов не видать, без карточек тебя не существует. Мой работодатель, пухленькая тётушка сорока лет, очень удивилась, когда я ей сказал, что не имею эмэйла. Её лицо прямо-таки исказилось, мол, как это так – нет почты! Пришлось завести, иначе меня бы не взяли. Таким образом, я стал ячейкой интернето-зависимого общества, чёрт его дери. Все такие продвинутые, а лифт до сих пор никто починить не может. На самом деле мне было не шестьдесят лет, честно – это нормально, ненавидеть систему, государство и мир вокруг, попав в громадную очередь. Мне двадцать четыре – расцвет сил, мать вашу! Ну, по крайней мере, так говорят писатели, блогеры всякие – сливки общества. В двадцать четыре они катают на яхтах, в тридцать семь советуют выйти из зоны комфорта, в сорок девять женятся на двадцатилетних моделях «плэйбоя». Мне такого счастья не видать, как собственных ушей. Надо же, когда-то я мечтал быть писателем. Совсем недавно – года три назад. Но мать сказала, что пора браться за ум, все говорили, вот я и взялся: получил средненький диплом, пошёл на биржу труда, потом те послали собирать бумажки, медкнижку и всё такое прочее, чтобы доказать, что я здоров и дееспособен – это важная часть при трудоустройстве. Потом я поплёлся в офис, и, короче, опять пришлось побегать за справками. В общем, они меня взяли на испытательный срок, который я прошёл без труда и теперь я здесь – получаю свою банковскую карточку. Веселье рекой, в мои-то годы! Пропищал сигнал и женский голос объявил нужную мне цифру. Наконец-то. Копчик жутко болел после двухчасового сидения на месте и я, оторвав свою задницу, поплёлся до следующего стула. Сел. На меня посмотрела тридцатилетняя улыбчивая мадам, а имени её разглядеть не получилось – накануне я раздавил очки, пока их же и искал. Трагичное событие в моей рутине. Она попросила моё удостоверение, пробила что-то в компьютере, завозилась с документами. Мои руки неприятно потели – я вообще всегда нервничаю, если дело касается бумажек – ни черта в них не смыслю, хотя стоило бы уже. Взрослый, как никак – двадцать четыре, с ума сойти! Перебирая пальцы, осмотрелся. Всего в банке было человек сорок. Окна большие, с металлическими ставнями, перекрывающими вид на улицу. Там зелёные деревья, лето, мороженщик – красота, одним словом. Но эти уродливые конструкции всё портили. Большинство сидело в телефонах, наушниках или просто пялилось в одну точку, прижимая сумки к животам – скорее всего, у них там были не хилые суммы. Боятся, что украдут. У меня в кармане звенела мелочь на дорогу туда-обратно, а в рюкзаке бутылочка воды из-под крана. Что ж, я бедняк. Ну или просто жлоб. Вообще, тратить деньги на всякую дрянь я не люблю, но они сами куда-то спускаются. Как пришли так и ушли. Однако теперь я рабочий класс! Классного в этом, конечно же, мало. Ну, всё хорошо, за что платят. Разжиревший охранник следил за каждым молодым человеком. Он и на меня зыркнул так, что стрёмно стало, будто я воровать пришёл. Да, видок у меня, возможно, так себе – но по внешнему виду ведь не судят! Бред чистой воды, этот урок я выучил ещё в лет в пятнадцать, будучи слишком жирным среди своих сородичей. Жирные и прыщавые в обществе не в почёте, они, как правило, становятся козлами отпущения. Пришлось худеть и становиться красивым (ну, или менее страшным). Впрочем, это никого не интересует – что да как, главное – результат, и желательно, чтобы он работал на публику. Мне почему-то вспоминился случай из студенческой жизни. Был у нас парень, весь такой обаяшка-улыбашка, все его любили-боготворили, мол, какой милун, мухи не обидит и прочее. На деле же Жополиз Обыкновенный – стелился перед преподами хуже кота. Таких любят. Они с приятелями даже как-то устроили целое представление на обществоведение, считается ли лицемерие антиморальным. Разумеется, они утверждали, что ничего хуже этого бича современности нет. А как тот парень выступал-то – Оскар можно было дать без номинации, куда уж там Николсону с его кукушками!.. Так вот. Главным козырем того малого было личико. Такого симпатичного трудно найти, даже если постараться. Признаться, я тоже был очарован им целых тринадцать месяцев. Больше, чем очарован. Мы встречались. Сейчас пойдут битки, будто бы поэтому я его неистово ненавижу теперь, но нет – всех своих бывших я уважаю и открытки по праздникам шлю. Подписываю, правда, одинаково: «С таким-то событием, от Мин Юнги. Будь здоров и имей кучу денег». Ответа не получаю, но и не обижаюсь. Наконец, мадам протянула мне бумажки и я расставил несколько подписей около галочек, потом электронную и получил пока ещё пустую карточку с изображением накаченного мужика – не комильфо, но без разницы. Поднявшись, вежливо откланялся и моё нагретое местечко занял следующий. Охранник проводил взглядом, а мне охота было в него выстрелить – пальцем, шутки ради. Воздержался, потому что с моим лицом и это примут за попытку ограбления. Как я работу нашёл – не представляю. Всё теперь пойдёт прекрасно, думал я. Купил дешёвый пломбир, расплатившись последней бумажкой и плевать, что завтра без лапши. Мороженое же, и повод какой – карточку получил, свихнуться! Счастья полные штаны, несмотря, что карманы пусты. Господи, рифмоплёт из меня всегда был ужасный. На улице хорошо. Август, солнце, птички, кругом зелень и у меня скоро будет первая зарплата – дней через двадцать. До этого придётся перебиваться мелочью из копилки-лепрекона, подаренного кем-то из старой компании, уже и не вспомню. Он страшный и лишний раз подходить не хочется – эта морда в зелёном котелке смотрит осуждающе всякий раз, когда выуживаю денюжку, будто забираю его золото. Над асфальтом дребезжал воздух – жарко. Обливался потом, будто нарк при ломке. Нет, плохая мысль. Был у меня знакомый – видел я, как ломает людей из-за несчастных граммов белого яда. Лет в десять, когда нам читали лекции о вреде наркотиков, мне было интересно, что их приводит к дозе, ведь решение ширнуться просто спонтанно не принимаются. Ну не может человек обречь себя на страдания ради минуты кайфа! Как оказалось, может и хочет, а случается всё именно спонтанно. Друг предложил «попробовать, один раз, мы же не дураки, как вон те!» и пошло-поехало. Сначала хэш, потом кислота, ЛСД, и, глазом моргнуть не успеваешь – ты отсасываешь у жирдяя на заднем сиденье ради пары грамм героина. Печально это. Некоторые мои одноклассники конкретно подсели перед экзаменами: «нервы расшатались, почему бы и не..?». Провалили тесты. Троих из пяти родители упекли в лечебницу, один скончался, другой затерялся где-то на панеле. Скорее всего, умерли именно двое. То утро не предвещало ничего плохого, я был настроен довольно-таки оптимистично, но... прошлое с обаятельной рожей бывшего выстрелило в висок, и моё мороженое так не вовремя капнуло на футболку. — Привет, — произнёс Чимин. Он улыбался, как и три года назад, только стал ещё симпатичнее, сволочь. Детской пухлости как и не было, ростом не прибавил, слава генетике. Глаза блестели, волосы выкрашены в мягкий блонд (показушник), одет с иголочки. Ничего нового, словно и не проходило этих лет. — Привет, — вильнул рукой я, хотя жест больше был похож на попытку отмахнуться от надоевшей мухи, и не улыбка, а оскал. — Как жизнь? — Всё в порядке. — Ну кто бы сомневался? — Ты как? — Прекрасно, — не отставать ведь! Чимин мял пухлые губы, я сглотнул и хотел ударить себя по лицу, когда понял, что таращусь. И что у меня на груди пятно от пломбира. — Тебе на футболку капнуло, — он пальцем ткнул в сердце, а я глядел на него, как на чокнутого, потому что это наглость. Чимин попросил прощения. — Ничего. — Где ты сейчас? — Устроился в детский садик, — зачем врать? У Пака округлились глаза и он почти засмеялся, а я почти влюбился возненавидел его ещё больше. — Ты ведь хотел быть писателем! — мы тащились бок о бок по аллее под липами. Ветер раскачивал листья, на ветках чирикали птички, Чимин бил по больному о прошлых мечтах. Потом он внезапно замолк, чем удивил. Он вдумчиво брёл ещё минут пять, я уж подумал, что тот понял свою глупость и моё нежелание слушать, но Чимин не Чимин, если не сделает всё наоборот. — В любом случае, писателем можно стать и в сорок лет, а пока ты наберёшься опыта в других сферах. Может, найдёшь подходящую тему для книги, и когда напечатаешь, отошлёшь мне оригинал с автографом, ладно? Он вновь лицемерил, а я купился, размяк, смущённо дал обещание. Чимин глянул на часы, пожал мне руку, засобирался уходить, как, что-то припомнив, обернулся и заорал на пол-улицы: — У тебя ведь номер телефона старый? Я кивнул и он ушёл. Хорошо бы, если из моей жизни и навсегда. Работать с детьми сложно первое время, а потом привыкаешь. Если они доверяют, то всё на свете: падают спиной закрыв глаза, потому что ты обещал поймать; рассказывают секреты родителей (а здесь я частенько ужасался подробностям); делятся конфетами. Им приходится объяснять одно и то же несколько раз, чтобы дошли такие простые истины, которые для нас ничего не значат: спички не игрушка, в окно не высовываться, при морозе прыгать, уличных животных не гладить, с незнакомцами не разговаривать и ничего у них не брать. Детей с малых лет ставят перед фактом, что мир – штука опасная и можно пораниться, но плакать нельзя – встать и идти дальше. Делиться, защищать – хорошо, забирать, драться – плохо. Интересно, как из таких чистых уроков они выносят противоположное и, будучи взрослыми, совершенно забывают бытийные постулаты, не могут ответить на вопрос: «что такое хорошо, а что такое плохо?». Взрослеть – это выворачиваться наизнанку. Начинается лет с десяти-двенадцати, у кого-то раньше, у кого-то позже – зависит от окружения. Но процесс зачастую болезненный, а пубертатный период уродует не только тело, но и разум. С возрастом всё разглаживается, прыщи исчезают, приходит долгожданная пропорциональность и прочее, но внутренние процессы до сих пор включены. Да... вот такая эта штука, переход – избавляешься лишь от внешнего безобразия. Правда, дальше роль играет индивидуальность личности. Мне нравится делить людей на категории, хоть это и не лучшее качество. В общем, в моей голове это выглядило примерно так: 1. Урод - урод 2. Красавец - урод 3. Красавец - красавец Третье – редкий тип, мне такого не встречалось. Себя я заношу в первую категорию, что поделать – самокритичность и трезвый взгляд на жизнь. Хочу заметить, что и у меня была слабость падать из крайности в крайность. Как говорится, только ситхи всё возводят в абсолют. Чаще, тьма и свет мешаются, образуя симбиоз двух начал. Мне здесь нравится притча, которую мы со старшей группой рассматривали неделю назад, о двух волках. «А какой из двух Волков, живущих в человеке, одерживает победу? Всегда побеждает тот Волк, которого ты кормишь». После рабочего дня, как правило, я чувствовал себя разбитым – носиться с детишками это не на ложе лежать. Благо, готовиться к занятиям шибко не надо было, разве что отчётность... Вот оно, зло бюрократическое – чёртова документация, будь она проклята! Заполнять её – ад кромешный. Мне приходилось корпеть над бумажками большую часть выходных – о писательском ремесле и речи быть не могло. Выкраивал время иногда, но редко удавалось написать что-то стоящее... Чимин. Он позвонил сам, я как раз собирался выброситься в окно, ошибившись где-то в датах. Его голос звучал как всегда оживлённо, а мне так плохо стало, что хоть подыхай. Я просто слушал. Серьёзно, даже слов не разбирал – всегда нравилось его слушать. Лёгкая хрипотца, он рассыпался песочком, когда смеялся, он даже дышал по-особенному и в такие моменты казался не столь противным, как обычно. Этот чёртов Пак Чимин. Он перестал болтать и я понял, что он задал вопрос. — Прости, я прослушал, — сказал я, стуча ручкой по столу. — Отвлёкся на секунду. — Я предложил кофе выпить, — терпеливо повторил Чимин. Я перестал дышать, ручка упала на пол. — Я занят почти всегда. — Когда наступает это «почти»? — Завтра в восемь вечера. — Хорошо. Ты же помнишь «Корицу»? Давай там и встретимся. Корицу я страшно ненавидел, а кафе любил. Там подавали лучший эспрессо – мёртвого поднимет из могилы. Ну и пирожные были вкусными. Мы таскались туда в студенческие годы, когда сдружились, а потом на свидания. Чимин заказывал что-нибудь шоколадное, я что-нибудь не слишком жирное и мы могли проторчать там до закрытия. Атмосфера: музыка, цветовая гамма, персонал – идеально до последнего штриха висящих на стенах картинок. Мы были безумно влюблены в «Корицу». На протяжении дня я был сам не свой и не мог сконцентрироваться на работе. Дети то и дело раскидывали игрушки, их вопросы оставались безответными, а вторая воспитательница велела собраться и вытереть сопли одной из девочек. В общем, мысль о встрече с Чимином выбила меня из колеи. Я оставил все свои циничные шуточки дома, засунул их подальше и забил этот чёртов ящик гвоздями. Рядом с ним стояли ещё целые ряды – там прятались тринадцать месяцев Чимина в моей жизни и другие болезненные события. Бабуля научила этому трюку. Мне было девять, когда родители развелись, и чувствовал я себя паршивой овцой. Когда что-то происходит в семье, дети всегда винят и ненавидят себя, вопреки ожиданиям взрослых. Я ревел и заикался, выглядел уродливо в соплях и слезах, а бабушка гладила по голове и просила внимательно её послушать: «Закрой глаза и представь открытую коробку. Видишь? А теперь собери всё плохое, что тебя тревожит и создай существо, — у меня вышел довольно-таки скабрезный монстр. Я в то время поглощал марвэловские комиксы один за другим, и там есть персонаж Мерзость. Он произвёл на меня неизгладимое впечатление из-за своей физиономии. Бабушкин голос вывел из оцепенения: — а теперь затолкай его в коробку, закрой и никогда не открывай». Так появилось целое кладбище с гробами, наполненными воспоминаниями. Это помогало идти дальше, забивать на прошлое, но я-то знал, слышал тихими ночами, как все эти демоны рвутся наружу, и боялся, что однажды крышки не выдержат. Чимин сидел за одним из столиком – наше место было удачно оккупировано флиртующей парочкой. Это ведь не кино, где герои через много лет расставания, встречаются на том же квадратном метре и пялятся друг на друга с печальными улыбками. Я поправил рубашку, проверил футболку на наличие пятен, и, убедившись, что всё в порядке, двинулся к нему. Любимый момент – когда он, заблудившись в мыслях-лабиринтах, приходит в себя и поднимает поддетые дымкой глаза; когда губы изгибаются в улыбке и не дежурной, а настоящей, слегка смущённой. Я сел напротив него и прочистил горло: — Привет. — Привет. Обнадёживающая беседа, что сказать? Мои руки были липкими, и я заметил, что свои Чимин тоже постоянно вытирает о джинсы. Губы поджаты, дыхание какое-то дрожащее, но, быть может, я просто накручивал себя. Запустив пятерню в осветлённые волосы, он, в привычном жесте, взъерошил чёлку. Чимин делал это так часто раньше, что перестал замечать. Я всегда залипал. Подошла официантка и взяла заказ. Всё то же, что и раньше, будто не было четырёх лет между сегодня и тогда. Я огляделся, подмечая знакомые элементы декора: плиссированные карамельные шторы, горшочки с цветами и кактусами на подоконниках, бумажные фонарики под балочным потолком; подушки на диванах обтянуты золотисто-шоколадным атласом. В общем, почти ничего не изменилось, кроме нас. — Ты хотел что-то обсудить? — спросил я. Чимин поднял глаза, отвлекаясь от созерцания своих пальцев. Они мне нравились. Такие маленькие, мягкие, в меру пухлые – Чим вечно комплексовал, таскал широкие кольца, а я... чёрт возьми, целовал их и почти боготворил. — Захотелось посидеть здесь. С тобой. — Я задержал дыхание, Чимин слабо улыбнулся. — Поговорим, как раньше? — Я и забыл, как раньше. — Возможно, это прозвучало чересчур жёстко, ведь Чимин вновь замкнулся. Вообще, он вёл себя довольно странно, учитывая его характер. Мне зачастую удавалось застать его врасплох, понаблюдать за расцветающим на щеках румянцем или вызвать приступ хохота, но Чимин никогда не выглядел... замкнуто, в отличие от сегодняшнего. — Ну... нравится работа? Что ты там делаешь? — Не жалуюсь. Я типа няни и воспитателя в одном флаконе, — я пожал плечами, Чимин улыбнулся, официантка принесла подносы с едой. Прошло минут пять, прежде чем мы смогли нормально развязать разговор. У Чимина была куча вопросов – он мне продохнуть не давал. Спрашивал, как это вдруг я решил связать свою жизнь с садиком, а я сам не знал, что ответить, потому что не понимал, какого чёрта забыл среди малышни. Интересовался, есть ли идеи для рассказов, посмеялся, предложив писать сказки и проверять их качество на работе. — Встречаешься с кем-нибудь? — ненавязчиво полюбопытствовал Чимин, сразу же закрываясь громадной чашкой полу-остывшего шоколада. — Не до этого пока. Потом разговор скатился. Мы молча жевали десерты. Не знаю, был ли у Чимина он таким же безвкусным, как и у меня. Просидев до десяти, я сказал, что пора домой – работа и прочее, нужно рано вставать. Чимин засуетился, мы оплатили заказы, каждый за себя – я на днях получил первую зарплату, – и вышли на улицу. В начале сентября вечерами становится прохладнее. Дорога гудела, забитая машинами и пробками – напоминало закупоренную вену. Водители ругались, сигналили. Мы с Чимином стояли и таращились вперёд. — Ну, пока? — спросил я. — Да. Спокойной ночи, — улыбнулся Чимин. Только позднее я осознал, что задал всего два вопроса: что ему нужно и это дурацкое «ну пока?» – идиот. Полный кретин. Хочется ударить себя, да покрепче, но что я мог изменить? У меня ни машины времени, ни грёбаного маховика – дурная голова на тощих плечах и дедлайны со сдачей отчётов. Короче, куча отговорок собственной невнимательности и промахов. Название книги: «Как просрать всё» Автор: Мин Юнги. Бестселлер. Чимин не был и в половину так плох, как я говорил. Да, он ходил в любимчиках у преподавателей, улыбался им, поддерживал разговоры, но за этим стоял страх получить негатив в свою сторону. Подобное происходит с детьми, которым с пелёнок вдалбливают, что не нравиться – не есть хорошо! Нужно отлично выглядеть, уметь поддержать приятный разговор даже с врагами, заполучать максимум любви от каждого. Дети эти, как правило, счастливыми не бывают и при любой неудаче они... ломаются. Я думаю, Чимина влекло ко мне именно из-за моего пофигизма. У меня были правила, запрещающие ввязываться в неприятности и создавать их при отсутствии необходимости. Всё просто как дважды два: меня не трогают – я не трогаю. Сейчас я понимаю, что эта пассивность вытянула мою бунтарскую жилку и превратила в рядового жителя, вроде тех, кто боится подать голос даже ради правосудия. Мне не приводилось заступаться за кого-то со времён средней школы, пока Чимин действительно не сорвался. Никто, кроме нас и того парня, доведшего Пака до невменяемого состояния, не в курсе произошедшего. Он нас и свёл. Чиминов отказ одному, привёл к сотням «да» для меня. Месяцам, лучшим в моей жизни. Будь я менее равнодушным чаще, что бы сейчас было? Столько чудовищ-сожалений в голове – боюсь, гробов для них не хватит. Последующую неделю я работал очень усердно и получил похвалу. Дети лезли обниматься с ходу. Им особенно нравилось вешаться толпой на моё тело и тянуть вниз. Так я обрастал ими, как пень грибами – мерзкое сравнение, но точнее ассоциации не найти. Мы придумывали кучу игр, строили ракеты из подушек, летали по другим планетам. Удивительно, но факт: уже в малом возрасте детей тянет на войнушки и убийства. Делиться на два лагеря и стрелять из лего-ружей – обычная рутина. Они выдумывали кучу персонажей, были и зомби, и пришельцами, и всевозможными животными, сражаясь друг против друга. Но никто не умирал и не выбывал из игры. В жизни такое не прокатит. В следующий раз Чимин выглядел хуже, но заверил, что это недосып. Я пожал плечами и мы пошли в парк. Было воскресенье, люди выводили своих псов гулять по лужайкам. Гадили они там же, а хозяева убирали. У меня всегда стоял вопрос на похожих моментах: кто же питомец на самом деле? Однако Чимин шёл рядом, медленно и задумчиво, и на окружающее дерьмо мне вдруг стало наплевать. Да и где здесь дерьмо-то?! Мир окрасился. Клянусь, лучшего не видел. Осенняя позолота, затронувшая листья; яркое солнце, леденцово-голубое небо с редкими перистыми облаками – почему до этого момента всё было уродливым? Что-то поманило Чимина свернуть вправо, и мы подошли к уличному торговцу тучек. Нити расплавленного сахара крутились в громоздком аппарате. Молодой парень делал забавные миксы из разных цветов, и мы купили две жёлто-зелёные сладкие ваты. — Давай присядем, а? — попросил Чимин и мы заняли ближайшую лавку. Было здорово снова проводить время вместе. Мы стали старше, ума прибавилось, а темы для разговоров ускользали. Чимин жевал вату и наблюдал за продающей воздушные шарики девчушкой. Она была в забавном фиолетовом комбинезоне, но такая худенькая, что загорелось любопытство, как это гелий не унёс её? Бред, конечно. — А ты чем занимаешься? — впервые спросил я у Чимина. Он перестал скручивать зелёное облачко для новой порции и посмотрел на меня. — Ничем, в общем-то. — Так тебя можно назвать безработным? — Вроде того, — неопределённо качнул головой Чимин. Он доел вату и отправил трубочку в урну. Его лицо никак не получалось прочесть, сколько не смотри. Глядел я долго. Профиль был прекрасен, как и сам Чимин, от головы до подушечек пальцев. Как можно было забыть, каково это – скучать? Сейчас пропущенные года обрушились каменной глыбой и прижали к земле. Мне хотелось прикоснуться к нему, я думал, что ток пройдётся по телу, когда это произойдёт, но не решался. Мы сидели бок о бок, в расстоянии жалких пяти сантиметров. Время стиралось. Оно вообще имеет обыкновение исчезать в какие-то моменты – стоит лишь захотеть. Недостаток в том, что потом часы идут быстрее. Шаги людей замедлялись, пока они не застыли, каждый на своём месте, и некая сила оградила нас от мира. Прошлое и будущее столкнулись, сжались до крохотной точки, в ушах звенело. Вселенная достигла изначального состояния сингулярности, и, да – она взорвалась, как только Чимин головой припал к моему плечу. Раньше мы часто так сидели и почувствовать это снова – как освободиться от оков. От него пахло жжённым сахаром и лаймом, я жадно впитывал этот слабый шлейф, доводя себя до мурашек. Нащупав руку Чимина, я удивился, до чего она была холодной! Должно быть, мы жутко неловко выглядели тогда, как два школьника на первом свидании. В принципе, ощущали себя соответственно. «То ли колодец был уж очень глубок, то ли Алиса падала слишком медленно, но она вполне успела осмотреться и задуматься о том, что же будет дальше» – «успеть» не входит в привилегии человеческих жизней, а уж задуматься – тем паче. Это можно считать и подарком и наказанием Судьбы, ведь эту старуху точно не разгадаешь. У Неё обязательно два лица, две стороны, и порой не знаешь, какая симпатичнее. Иногда опоздать на важную встречу важнее, чем придти вовремя; порой закрыть окно лучше, чем открыть – глядишь, и вовлечёт та прозрачная пустота под ним, заканчивающаяся асфальтом. Он не бывает мягким, всегда размазывает, обязательно ломает кости и все знают это, однако... ...всё равно падают. Падением можно было посчитать наше немое воссоединение. Мы стремились к точке невозврата или же обитали там всю жизнь – не знаю. Одно оставалось понятным: мы оба скучали. Я страшно переживал несколько месяцев расставания и сделал из Чимина козла отпущения. Мол, именно он виноват в нашем расставании. В расставаниях не бывает одного виновника. Это сложная система – быть в отношениях! Нужно трудиться 24/7, но награда всегда прекрасна: улыбки, выбежавший кофе из турки, потому что неожиданно поцелуи становятся тягучими и жадными, а дрожь в коленях заставляет упасть на пол и потянуть за собой Его. Обвинять в расставании одного – как минимум не честно и эгоистично. Мы сомнамбулами распрощались и домой я шёл как по облакам. Давно такой романтической нотки не слышал. На следующий день и дальше, я сам звонил Чимину и вытаскивал его на свежий воздух. Игнорируя пост-рабочую усталость, нарастающую тревогу и рвущийся наружу главный вопрос, мы неплохо проводили время. Носились по знакомым местам, вечером отдыхали в «Корице» и сидели до закрытия. Мы даже переписывались по ночам. Он использовал кучу смайликов и стикеров, но главный вопрос не задавался. Достигли ли мы сингулярности? Мы просто были. Болтали, не затрагивая прошлого, больше о чём-то абстрактном вплоть до самого декабря. Гулять становилось холодно, Чимин постоянно шмыгал носом, его щёки краснели, руки держались в карманах. Он был весь таким юным, мягким и невероятным, что я просто сходил с ума. Тем не менее, игнорировать заметную тоску было преступлением – только слепой бы не заметил. Но проблема в том, что я Кретин Обыкновенный. Боялся дотронуться снова, был уверен, что взорвусь-сорвусь и всё, пиши «пропало». Ну, короче говоря, страх потерять Чимина снова из-за необдуманных действий перерос в новый вид фобии, название которой сложно придумать даже британским учёным, а те ведь что-то постоянно вымышляют. Тридцать первого декабря Чимин позвонил около одиннадцати вечера. Его голос был воодушевлённым. Я припомнил его с оленьими рожками, как в наш первый новый год вместе – он очаровательно смущался и пьянел с каждым глотком глинтвейна. На тот момент мы встречались два месяца и впервые провели ночь вместе. Утро было неловким, но запоминающимся. — Ты ведь тоже один? — спросил Чимин и напряжённо замолчал, будто отдёрнул себя. — Буду около «Корицы» через сорок минут. Я добрался первым; отскребал лёд от плитки мыском ботинка, когда услышал его «привет». На Чимине был красный шарф. Руки в карманах объёмистого пуховика, нос красный, высветленная чёлка торчала из-под шапки с помпоном. Вокруг нас было куча народу, все они спешили кто куда, а мы пялились друг на друга, как загипнотизированные. Рассматривали, словно впервые, улавливали обоюдные эмоции. Мы поняли, что наступила полночь, когда прогрохотали фейерверки. За окнами «Корицы» мигали гирлянды, золотистый свет падал на чиминово лицо, с неба падали звёзды, и мы падали тоже.