Alea jacta est (Жребий брошен)

      POV Лариса Егорова.       — Я то­же еду до­мой, — услышала я истерический голос Катеньки.       — Ни­куда ты не едешь. — мягко и в то же время очень серьезно сказал Андрей. — Ла­риса Сер­ге­ев­на, Ка­тя мо­жет по­жить у вас не­дель­ку, по­ка я не куп­лю ей квар­ти­ру? — крикнул он.       — Андрюша, — я вошла в кухню. — Катенька может у нас жить столько, сколько захочется ей самой. Может вам и правда нужно остыть, отдохнуть друг от друга и подумать. Ты только глупостей не наделай, Андрюша.       — Спасибо, Лариса Сергеевна. Большое спасибо вам за все. — Андрей наклонился и поцеловал меня в щеку, я погладила его по голове.       Не знаю, что случилось с Катюшей в этот момент. Честное слово — не знаю, насколько я сумела заметить, она не была истеричкой, и вдруг:       — Ну и уходи! Уходи! Подумаешь! И без тебя проживу как-нибудь! — кричала Катя и топала ногами. — Как маму, так он целует, вежливый какой, посмотрите на него! А как меня… мне… я… так ни одного доброго слова. Ну, и не надо! Сам нажрался как свинья, послал меня к Ромке на три буквы, а теперь я же еще и виновата? Уходи! Беги к своей Кирочке, она всегда примет. Беги! Ненавижу!       Катя кричала все громче и громче, временами срываясь в визг. Это было так непохоже на ту девочку, которую я успела узнать и полюбить, что я растерялась. И Андрей растерялся, я это видела, но он опомнился раньше меня. Подбежал к ней, обнял, прижал к себе.       — Все, маленькая, все. Успокойся. Тебе поспать надо, Катенька. Потом поговорим.       — Я не буду с тобой разговаривать! Никогда не буду! Понял? — Катюша рыдала все горше.       — Понял, Катенька, понял. И хорошо, и правильно, не разговаривай со мной, не нужно. — Андрей все делал мне какие-то знаки, показывая головой на стол, на котором стоял стакан с минералкой, а я все не понимала и не понимала. — Лариса, воду! — крикнул он, и я увидела, как Катюша начала выскальзывать из его рук.       Андрей не дал ей упасть, подхватил на руки.       — У нее обморок. Нашатырь! Лариса, быстрее! — но я, как всегда в такие моменты, растерялась.       Хорошо, что на наши крики прибежал Дюшка. Этот весь в папу, никакой паники, все по деловому. Достал нашатырь из аптечки, смочил ватку, поводил ею немного у Катиного носа. Она дернула головой, чихнула и открыла глаза.       — Андрей, неси ее в мамину комнату, — скомандовал сын. — Мама, не стой столбом, перестели постель. Кать, ты как, лучше?       — Не знаю.       — Жданов, клади ее. Мам, пошли, пусть сами разбираются.       Мы стали выходить из комнаты, но я еще услышала:       — Андрюша, не бросай меня, — тихонько и жалобно попросила Катя.       — Ты поспи, Катенька. Тебе выспаться нужно. Мы с тобой потом поговорим, когда ты проснешься.       — А ты не уйдешь, пока я спать буду?       — Не уйду.       — Честно-честно?       — Честно-честно.       Минут через десять Андрюша вышел из комнаты.       — Уснула? — спросила я.       — Да. Лариса Сергеевна, мне нужно идти. Пусть Катя выспится, а потом нужно будет врача вызвать, только не знаю какого. Может, по сотрясению, кажется, травматолога, может, невропатолога. Может, ей нужно сделать СИТИ головного мозга. Только обязательно обратитесь к врачу.       — Все-таки уходишь?       — Да, мне нужно.       — Андрюша, а проснется Катя, что мне ей сказать?       — Я не знаю. Лариса, я люблю Катеньку. Очень-очень люблю. Но я тоже не железный, я измотан ею до предела… Не знаю. Сейчас я точно ухожу.       — Андрей! — сказала я ему в спину. — Ты же обещал Кате.       — Я знаю. — обернулся он. — Вернее, я ничего не знаю. Я должен побыть один. Подумать… Простите. — выскочил за дверь и тут же вернулся. — Если я до вечера не приду, значит… Не важно. До свидания.       И это тоже было очень похоже на истерику, только не такую, как у дочери — с выплеском наружу, а наоборот, как будто он все эмоции заталкивает внутрь себя. Прозрение пришло внезапно.       — Андрей! — закричала я, но его и след простыл.       POV Андрей Жданов.       То, что я сюда не вернусь ни к вечеру, ни в ближайшие годы, для меня было ясно, как Божий день. По этой земле расхаживал подонок, сломавший Катюше нос, посмевший своей здоровенной лапищей ударить девочку. В лицо! Со всей силы! Одному из нас было не жить. И ничего, что он старый. Если ему хватило совести опустить руку на моего цыпленка, то почему я должен соблюдать политес, уважая возраст мерзавца?       Но вначале мне нужно было заехать на Никитскую, поговорить с бывшим другом, кто знает, смогу ли сделать это потом? Откуда-то с заднего сиденья, не переставая, звонил мобильный, и это очень раздражало меня. Пришлось припарковаться и поискать аппарат в машине. О, а вот это то, что надо! На дисплее высвечивалось — «Малина». Я схватил трубку и снова ударил по газам.       — Ты где? — без предисловий и приветствий спросил я.       — Дома. Палыч, мне надо с то…       — Я сейчас приеду.       — Если на предмет подраться, то не стоит. Катя…       — Рот закрой! Не смей даже имени ее произносить.       — Хорошо, не буду. Твоя жена и без тебя меня в нокаут отправила, — продолжил он так, словно я его и не прерывал. — А если выпить и поговорить, то welcome.       — Я не пью с подонками.       — А я не открываю дверь каратистам, которые собираются из меня сделать отбивную. Так что можешь не приезжать. Палыч, я серьезно. Или ты успокаиваешься и приходишь поговорить, или катись к чертовой матери.       — Трус!       — Лучше пять минут побыть трусом, чем всю жизнь покойником. Андрей, давай поговорим спокойно, это не только мне нужно, но и тебе.       Я отшвырнул трубку и уже минут через двадцать звонил в его дверь.       — Палыч, я открываю, — раздалось из квартиры, — но ты держи себя в руках. Хотя бы первые несколько минут. Ладно? Я тебе кое-что скажу, а потом можешь бить, если захочешь. Договорились? — створка приоткрылась.       — Не договорились, — сказал я одновременно с выбросом правой руки вперед.       Этот жучило обманул меня, отомкнув дверь и резко отскочив в сторону. Мой кулак просвистел в воздухе, рука, не встретившая никакого препятствия потянула за собой тело, и я ровнехонько растянулся в Ромкиной прихожей на полу. Еще доля секунды и Малина упер мне свое колено в спину, аккурат между лопаток, двумя руками заворачивая мою левую руку назад.       — А теперь послушай меня. Я оказался говном, Андрюха. И я прекрасно понимаю, что ты меня не простишь. Друга я уже потерял. Возжелал жену ближнего, — я дернулся, но Малина чуть выше вывернул мне руку, боль пронзила насквозь, и я затих. — Все, успокойся. Ничего между нами не было, даже поцелуя в щечку. И теперь уже не будет никогда. Ясно? — я молчал. Он снова дернул мне руку. — Ясно?       — Нет!       — Ну, что ж ты такой баран упертый, Палыч? Я не хочу делать тебе больно, поэтому лежи тихо и слушай, может поймешь.       — Не пойму.       — Я ее люблю, ясно? По-настоящему.       — Кого? — я даже опешил от его слов. Ромка? По-настоящему? Любит? Кого это?       — Ты дебил? Екатерину Валерьевну Жданову. Так люблю, что больше никогда не смогу даже глянуть в ее сторону. Я бы все отдал, чтобы и она меня любила, но она любит тебя. И я не буду ей мешать жить, Андрюха. Я не буду вас ссорить, ухаживать за ней, не буду тешить себя иллюзиями и трепать вам нервы. Я вообще не буду больше появляться на вашем горизонте. Я уже написал заявление.       — Какое заявление?       — На увольнение.       — И куда пойдешь?       — Какая теперь разница? Главное, убраться с горизонта, может, тогда забудется и отпустит. А может и не забудется… Но это только мои проблемы.       Он давным давно отпустил мою руку и убрал колено с моей спины, и мы сидели с ним в его прихожей на полу, прислонившись спинами к одной стене и разговаривали, не глядя друг на друга, как в старые добрые времена, как тогда, когда мы еще могли называться друзьями.       — Ромка, а когда тебя накрыло?       — Ночью, когда вез Катю в травмпункт, уже от матери. Знаешь, Палыч, она расплакалась, я спросил ее, что с ней случилось, и она за­мер­ла, буд­то за­дума­лась мож­но ли мне ве­рить, да­же ры­дать пе­рес­та­ла, но уже че­рез нес­коль­ко се­кунд сле­зы гра­дом хлы­нули из ее глаз: — Ром­ка, мне так пло­хо, Ром­ка! — и слов­но прор­ва­ло пло­тину. Она рассказала мне о себе, о своей жизни, и о тебе. Она рассказывала, а я холодел, потому что понимал, что погибаю.       — А что она говорила обо мне?       — Не важно, что она говорила. Важно — как! Боже мой! Если бы ты слышал, как она говорила о тебе. Как о Боге! И еще она сказала, что теперь не представляет, как с тобой помириться. Жданов! Ты же прекрасно знаешь, как я умею провоцировать. Не флиртовала Катя со мной, я ее подставил. Поссорить вас хотел. Я же тогда еще не понимал, что такое любить.       — А что такое дружить, ты тоже не понимал? Я же сказал тебе, что Катюша моя жена. Зачем же ты?.. У меня просто слов не хватает. За что ты так с нами?       — Потому что сволочь. Я даже прощения не прошу. Сам хрен простил бы кого-нибудь за такое. Знаешь, а ведь Катя тоже спросила, зачем я поссорить вас хотел.       — И что ты ей ответил?       — Примерно тоже, что и тебе. И тогда она меня добила. Знаешь, что она мне сказала?       — Что?       — «Ни­ког­да так боль­ше не де­лай! По­жалуй­ста. И дру­га по­теря­ешь, и я боль­ше не под­дамся на про­вока­ции. Очень те­бя про­шу. По­жалуй­ста-пре­пожа­луй­ста». Вот так-то. Палыч, я в сторону ушел, ты сделай так, чтобы я об этом никогда не пожалел. Ладно?       И что мне было ему ответить? Что я понятия не имею, что нас дальше с Катей ждет? Что мы, скорее всего, разведемся? Что?       — Ромка, я ничего не стану делать ради твоего «не пожалел». Это наша с Катей жизнь, мы сами в ней разбираться будем. — я встал с пола, секунду подумал и протянул Малине руку. — Если со мной что-то случится, ты позаботься о Кате, — и я быстро вышел, чтобы он не успел начать меня расспрашивать.       Теперь у меня оставалось еще одно незавершенное дело. А там… Как Бог даст. Примечание: Прежде, чем начать осуждать кого-то, вспомните: …И привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии. Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на неё камень…