Терапия

Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза-стрит, Бродвей. Первый круг, не утомляя ног. Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза-стрит, Бродвей. Второй круг, не поднимая глаз. Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза.. Третий раз вокруг Церкви Троицы, огибая редких прохожих, но чаще - лужи. Смотря под ноги, не вперед, и уж точно не вверх. Просто - сквозь. Идти дальше упрямо, то срываясь на бег, то приостанавливаясь, дыхание успокаивая. Покалывающую боль в боку чувствовать, но это хорошо, это - хоть что-то, пришедшее на смену ватности в ступнях и коленях. На смену долгому, уже прекратившему кошмару.

***

-Два года назад-

Когда весь мир восстает против Криденса, он не знает, куда теперь податься. Сила, то дремлющая внутри, то вырывающаяся снопами черных искр, не дает ему вписаться ни в общество волшебников, ни в общество не-магов, и это проблема, ведь у каждого должен быть дом, верно? У Криденса Бэрбоуна нет дома. Персиваль Грейвз появляется внезапно - лечит раны и морочит голову ласковыми словами. Криденс знает, что морочит, потому что он гораздо умнее, чем кажется, но позволяет аврору делать это и дальше, потому что откровенно наслаждается человеческим участием. Персивалю нравится обещать волшебные горы, а Криденсу нравится бездумно верить. Геллерт появляется постепенно, будто избавляясь от надоевшей кожи слой за слоем. Его лицо - хищное, бледное, - проступает сквозь ровные черты Грейвза, всплывая то насмешливой ухмылкой, мракоборцу несвойственной, то слишком внимательным взглядом. Грин-де-Вальд обнаруживает себя через изменившийся тембр голоса и походку - и Криденс понимает, что это уже кто-то другой, но не говорит ни слова. Новый Персиваль ничего не обещает, не просит помощи и не лечит руки. Новый Персиваль смотрит прямо, чуть щурясь, и говорит о превосходстве волшебников, общей Цели и необходимости немного потрудиться. Не уговаривает, нет, но - предлагает, и Криденс не может отказаться. Не-маги совсем другие. Они глупые и ограниченные, но что самое главное, они - притеснители. Сколько можно прятаться, Криденс? Сколько можно скрывать и стыдиться таких, как ты? Ему никогда не было так страшно. Криденс слышит и видит все, но будто бы сидит в клетке с толстыми прутьями, а кто-то с его внешностью, движениями и голосом разгуливает на свободе, совершая ужасные вещи. Руки что есть сил сжимают голову, чтобы не слышать криков ужаса и боли, воплей и стонов, доносящихся откуда-то снизу, но они все равно просачиваются меж пальцев, проникают внутрь. Это не он, это все кровожадность и гнев, накопленные за столько лет - так убеждать себя проще. Под Обскуром хрустят кости. Под Обскуром - сдавленные хрипы. От Обскура разбрызгиваются красные капли на стены домов. Раз - и от человека остаётся лишь обугленный контур на штукатурке и запекшаяся - нет, скорее зажаренная, - кровь. Ее запах в носу. Нам нужно расчистить дорогу счастливому будущему, Криденс. Оно же не может пройти по мостовой с мерзостью и нечистотами, не так ли? Мы должны прибраться здесь. Мы должны всё здесь вычистить. Криденс помнит, как носился бестелой сущностью над Нью-Йорком, глядя на город с высоты если не птичьего полёта, то полёта Обскура - точно. Он мог разглядеть каждую улицу, каждый дом и фонарь, каждого жителя и его чокнутую маленькую собачку, мельтешащую на поводке. Нью-Йорк в самом деле казался ему яблоком, но не зелёным и сочным, как то представляется при едином упоминании фрукта, но пообкусанным, пообточенным червями и гнильцой, потемневшим огрызком, в центре которого - издохшие семечки жизни, - Центральный парк с его по-осеннему нагими деревьями и озером. Криденс видел их зелень и синь, видел серость зданий и черноту тротуаров, на которых стоял часами в жалкой попытке впихнуть в чужие руки хотя бы пару листовок. Видел - и вскипал мгновенно. Все в прошлом, Криденс. Этого всего больше нет. Ты - чистая сила, совершенно особое могущество, которое может помочь магическому миру взять верх над человеческим. Но сперва мы покончим с твоей болью, хорошо? Теперь ты можешь делать все, что захочешь. Круши, убивай, ломай, кричи - теперь можно все. И Криденс, поднявшись повыше, чёрной тучей обрушивался на ненавистные улицы. Метался меж них, стараясь найти выход из каменного лабиринта, но ещё больше путался, цеплял острые углы зданий туманным телом и задыхался, задыхался, задыхался. Взрыв - крики. Ропот. Топот. Шёпот. Взрыв - плач. Они не любили тебя. Никто из них. Попавшая под руку женщина - перед глазами мелькает ее белый чепчик и алый рот, раскрывшийся не то от удивления, не то в попытке закричать. Шмяк. Нет женщины. Они презирали тебя. Я видел, как они проходили мимо, будто не замечая твой руки; видел, как нехотя брали листовки и за твоей же спиной бросали их на асфальт, как если бы избавлялись от чего-то мерзкого. Ребёнок, полицейский, секретарша, снова ребёнок. Шмяк-шмяк-шмяк - звон в ушах, тела мягки, разрывать легко. Они все считали тебя прокажённым. Один, другой, третий, целая группа - чистить от них город кажется правильным, необходимым делом. Улица за улицей, город за городом, страна за страной. Чистить, сметая эти бумажки и обертки в канализационный люк, закрывая многопудовой крышкой, чтобы не выбрались и не спаслись; приваливать сверху для надежности автобусом. В нем, кажется, тоже люди. Но этого Криденс уже не знает - он мчится дальше. Шмяк-шмяк-шмяк. Сначала ему было до трясущихся рук страшно. Потом страх отступил, и руки дрожать перестали.

***

Вечером, проведя свою ежедневную Великую Чистку, как это торжественно называл Геллерт, он садился на пол у его ног. В помещении было тепло: пляшущее в камине пламя грело, но не обжигало, и Криденс клал чугунную голову на чужие колени, устало прикрывая глаза - в нем совсем не осталось сил. Дело в Миссии, он знал это, и тогда она была важна - гораздо важнее него самого, потому что только Цель поможет всем волшебникам мира выйти на свет, и это стоит всех трудностей сейчас. У Криденса почти нет ярости, подкармливающей Обскура - одна только ноющая тоска, которой недостаточно, чтобы оставлять разрушения прежней силы. Он боялся стать хуже, боялся разучиться приносить пользу, и поэтому жмурил глаза, расслабляясь лишь тогда, когда тёплая ладонь касалась его волос. Осталось немного, Криденс. Потерпи. Это сложно, я понимаю, но ты отлично справляешься, мой мальчик - лучше всех. Сделаешь это ещё пару раз? Рука перебирала пряди, которые уже успели пообрости, массажировала голову и даже без применения магии снимала усталость. От близости заходилось сердце в своем беспокойном ритме, и Криденс говорил ему - угомонись, глупое. Но оно не хотело, и бухало, бухало в груди, с каждым разом оставляя пару новых трещин на прутьях-ребрах своей клети. Криденс боялся, что в один момент она сломается, и его сердце - такое большое, такое черное и липкое, - вырвется наружу, запачкав всех вокруг и затопив. Но руки - руки отгоняли сомнения и страхи. Я не справился бы без тебя. Твоя сила, Криденс, она - удивительна, а не ужасна, как говорят другие. Это правда, верь мне. Верь мне, мальчик, верь мне; верь, верь, верь. Криденс думал: это приятно. Гораздо приятнее всего, что он когда-либо чувствовал в своей жизни. Он перехватывал большую ладонь и с какой-то отчаянной восторженностью прижимался губами к ее тыльной стороне - маг никогда не был против. Чернота Обскура, булькающая где-то на уровне горла, отступала, как отступает море, обнажая пустые просторы своих пляжей, и он даже мог почувствовать, как отливает от лица кровь, делая кожу белой-белой. Криденс думал: если Грин-де-Вальд будет и дальше касаться его так, если будет позволять просто существовать рядом, он готов до основания разрушить этот чертов мир. Рыжие блики на лице, треск огня, характерная ухмылка, взгляд сверху вниз. Криденс чувствовал себя маленьким, но это не ново - он всегда таким был, - однако теперь он почти мог потрогать безопасность, которой Геллерт окружал его своими словами, ладонями, дыханием, и это было потрясающее чувство. Он держался за него обеими руками - намертво. Сделаешь это ради меня? Да, да, да. Да.

***

Геллерт исчез точно так же, как и появился - постепенно, будто по частям. Он почти не говорил о Миссии в последние дни, не говорил о волшебниках и его, Криденса, необходимом участии во всем этом. Он хмурился, беспрестанно выглядывал на улицу и нервно шутил, что, мол, какая ирония - волшебники не хотят спасения, не хотят свободы. Вместо этого они зачем-то спасают не-магов и держат их в неведении, чего он понять никак не может. Я могу что-нибудь сделать, предлагал Криденс, не чувствуя ни капли злости ко всем этим людям - все действительно прошло и ничего не осталось. Ты сделал достаточно, говорил Геллерт и улыбался в пустоту, а после снова смотрел через грязное стекло. На улице начинался апрель - теплый, солнечный, даже душный немного, - и в один из таких дней Грин-де-Вальд ушел, как если бы был Снежным Королем, случайно попавшим под температуру +27. Растаял, будто и не было его здесь никогда, и только магические газеты хранили на своих страницах подтверждение тому, что нет, все-таки был.

***

Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза-стрит, Бродвей. От наваждения сбегая на новый круг. Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза-стрит, Бродвей. Спасаясь от того, кого больше нет. Ректор-стрит, Тринити Плейс, Темза-стрит, Бродвей. Живой.