Каждые сумерки

Кристина возвращается в подземелья каждые сумерки, не пугаясь длинных тревожащих теней, обнимающих мрачной занавесью весь город. Ей не холодно: она кутается в мягкую, согревающую шаль. Ей не темно: чёрный лик преисподней освещается одним её дыханием, почти возносясь в поднебесье её хрустальных глаз. Ей стало привычно ступать наугад, не боясь поскользнуться и угодить в какой-нибудь из множества люков. Она научилась читать путь по своему отражению в холодных, как будто мёртвых стенах. Она не дрожит и даже не останавливается, пытаясь обрести покой; её шаг настолько твёрд, что всяк её увидевший мог бы догадаться: она проделывала это небезопасное путешествие множество, великое множество раз… Ей могло бы показаться, будто подземный мир не строит ей никаких преград, давно считая своей. Кристина не помнила, что чувствовала, когда пришла сюда впервые. Наверняка — предсказуемый иррациональный страх. Кристина не помнила, когда всё изменилось. Когда в беспросветной тьме зажглось несмелое, но сильное, незримое для остальных огненно-златое солнце. Кристина не помнила даже того, что случилось несколько мгновений прежде. Она вновь шла по нескончаемому лабиринту, не сбиваясь с дороги, как будто ведомая нитью Ариадны, хоть, объятая полутьмой, различала совсем немногое. Она отчётливо помнила, что случится несколькими мгновениями спустя. Каждая их встреча наступает одинаковым образом, словно писатель никак не может закончить главу и раз за разом прокручивает её в голове, заставляя героев испытывать то же самое в тысячный раз. Эрик встречает её волнительно, с лёгким оттенком грусти. Она улыбается ему и сама делает шаг навстречу. Эрик неотрывно смотрит на свою музу. Эрик — везде, во всём этом ночном великолепии, в этой обители ночи, в каждом штрихе и движении неощутимого ветра, в каждом танце погасшей свечи, в каждом аккорде беззвучной музыки, в вечно умолкнувшем голосе… — Кристина вернулась! Эрик так ждал её… — шепчет звенящий полумрак, шелестит бумага с оставленными записями нот, молвит чернеющая маска. Золотые кудри, золотое же сияние всего её силуэта, в тишине отливающее серебряным перламутром, делает её похожей на ангела. Эрик ждал… Бесспорно, он ждал её! Может ли быть иначе? — Я вернулась к вам, Эрик, — отвечает Кристина и умолкает. Безмолвие скажет больше, много больше ненужных слов. Её душа заговорит в тишине. Когда же она успела полюбить то, что всегда отвергала, — тень вместо дневных лучей, молчание вместо песни, грустную скорбь вместо ликования? Унылую, меланхоличную, навечно одинокую осень — вместо глубоких амарантовых оттенков весёлой весны… Орган, отчего-то уснувший в совершенстве своей неподвижности. Коснуться его клавиш — так исступлённо-приятно… Секунда, другая — и вот из беззвучия уже льётся дивная гармония, и вот Эрик снова играет — играет собственным сердцем, проживая каждую ноту. Забыться, забыться в мелодии вместе с Эриком — и лететь, лететь в манящую бесконечность, задевая крыльями небеса. Эта музыка — как и музыка всего мира — принадлежит лишь ему, безымянному, преданному Кристине и преданному миром человеку. Человеку, о котором она знает так непозволительно немного… Шорох жёлтых, с оттенком пепельной обречённости страниц. Его музыка, воплощённая в этих некрасивых строках, в кровавом отблеске красных чернил, в неумелом, как будто неуклюжем, скачущем детском почерке. Только стоит коснуться его бумаги, взять перо — и Эрик напишет снова. Штрихи… Множество резких, отрывистых стального цвета штрихов вопреки всему соединяются во что-то удивительно-прекрасное… Её лицо — здесь, на холсте, — как будто ещё красивее, ещё восхитительнее, чем она сама. Не картина, только набросок, — и в этом наброске — тысячи, миллионы незримых полутонов, сотни оттенков белого, серого и чёрного; Эрику нет нужды использовать всю палитру мира, чтобы передать небесную глубину очей или белоснежно-золотой отлив её волос. Облик, запечатлённый на полотне, улыбается, и Эрик готов отдать всё, что имеет, чтобы видеть эту улыбку живой. Настоящей. Мягкое кресло, едва скрипящее, когда кто-то тревожит его покой. Эрик садится в него, кладёт руки на подлокотники — и заворожённо смотрит на Кристину, почти приглашая опуститься рядом. Его всегда молчаливые уста теперь говорят — говорят много и захватывающе, о странах и городах, музыке и театре, о людях и о жизни, обо всём, что он знает сам. Кристине хочется слушать музыку его слов и улыбаться, точно так, как он изобразил её улыбающееся лицо. Эрику станет теплее — она точно знает это. Его комната и похожа, и не похожа на весь его дом; сами оттенки чернеют, наливаются свинцом и как будто вздыхают. Эрик отводит взгляд — и ведёт Кристин дальше, туда, где она почувствует себя не чужой. Лишь на миг взор девушки останавливается на одной из дверей, но Эрик мягко касается её талии, заставляя обернуться, и манит за собой, не давая оглядываться назад. Огромные часы, такие ненужные, лишние здесь; их бой будто бы предвещает что-то нехорошее — но Эрик не суеверен. Озеро. Такое величественное и замершее в своём великолепии, соединившее в себе чернильную синь, чёрную зеркальность и прозрачный хрусталь, оно снова манит к себе, зазывая голосами волшебных сирен, волнуя самое сокровенное в душе… Эрик взбирается на лодку и берёт весло, а Кристина несмело подходит ближе — и видит тончайшие, ажурные волны подземных вод. Песня. Эрик поёт, и Кристина не слышит ничего больше, и даже сирены замолкают, не в силах устоять пред Призраком Оперы, не в силах воспротивиться собственному создателю. Эрик окидывает свой дом жёлтыми глазницами, и девушка понимает, что он может дать ей много больше, чем она себе представляла. Он может дать ей всё, чего она пожелает. И это всё — безгранично. Тени. Жемчужные тени, играющие в отблесках горящей свечи, — и другие, тяжёлые, давящие. Маска. Чёрная, как ночь, как чарующее озеро, она тоже притягивает, манит к себе. Хочется дотронуться, коснуться пальцами её ледяного шёлка — и сорвать, и не узнать, что под ней скрывается лишь пустота… Кристина касается стеклянной глади застывшего озера холодной рукой, но Эрик обнимает её — всем своим существом, всей темнотой, всем пространством, — и ей становится теплее. Эрик всегда ждёт Кристину, когда бы она ни приходила к нему. Наверное, он беспредельно счастлив, ведь она навещает его каждые сумерки. Он ждёт её памятью музыки, бесконечной тишиной подземелий, грёзой портрета. Причудливой сказкой, ушедшим страхом, угасшей надеждой… Он ждёт её собственным именем, срывающимся с её бледных губ бессчётное количество дней и мгновений. Полутьмой, полутенью, полусловом… Сном, иллюзией, безмолвием… Эрик ждёт Кристину золотым кольцом, когда-то подаренным ей, а теперь замурованным в склепе земли, навсегда похороненным вместе с ним. Она летит к нему быстрее невесомой газеты, однажды провозгласившей его окончательный уход. Может быть, она посчитала тихое известие, только два слова в конце одной из парижских газет своим окончательным выбором и бесспорным правом быть с ним, с его частью, с его бессмертной любовью. — Мне пора, Эрик, — каждый раз шепчет она за крошечный миг до наступления рассвета. — До свидания. Кристина никогда не говорит Эрику «прощай». Он никогда не отвечает ей, но, наверное, она слышит ответ. Их прощание слишком скоротечно, почти неуловимо. Эфемерно и торопливо. Кристина всегда приходит снова. Эрик знает, что она вернётся, — и она возвращается. Ступает во тьму и отрешается от земного света. Эрик встречает её волнительно, с лёгким оттенком грусти. Она убеждена: Эрик всегда будет рядом с ней. В каждом штрихе и движении неощутимого ветра, в каждом танце погасшей свечи, в каждом аккорде беззвучной музыки, в вечно умолкнувшем голосе… И эта круговерть не расторгается, принося ей тихое счастье, ему же — блаженный покой. Никто не знает, где они парят теперь: грань между живым и мёртвым давно растаяла. Ей кажется, будто ей жизненно необходима эта туманная безжизненность. Или… Ангелы не умирают. Ангелы всегда рядом с нами. В каждом неуловимом мгновении — оберегают, согревая дыханием правое плечо. Она знает, что Эрик любит её, — и от этого становится безудержно легко. Эрик безмолвно взывает к ней — и она летит навстречу сумеречному зову. Кристина вернётся ещё не один раз. Не один раз узрит в причудливой вязи темноты яркое сияние света. Подземный мир невыносимо пуст, но только здесь она чувствует себя не пустой. Кристина возвращается в подземелья каждые сумерки…