red cheeks and skinny jeans

Сцена — одно из тех самых ярких мест, где кровь в жилах буквально начинает кипеть, и горячими потоками быстрее бежать по венам. Когда пульс на шее ускоряется до невозможности, и гулкий шум оседает на перепонках, оставаясь там ещё на несколько часов после выступления. Мин Юнги чертовски обожает это ощущение, до боли в висках и дрожи в кончиках пальцев. Он любит то, как нахождение на сцене вскруживает голову до звёздочек перед глазами, заставляя их гореть яркими огнями, а сердце в груди заходиться в удушающе быстром ритме. То самое в животе, от которого дрожь проходит по позвоночнику и вынуждает ресницы дрожать, именно то, чему принадлежит его тело и душа безвозвратно, пожизненный срок годности. Яркие софиты, слепящие глаза, и колонки, что оглушающе бьют в уши. Всё это ощущается домом, тем, что заставляет мурашки проходиться по затылку, и сердце томиться в грудной клетке, не имея возможности вырваться. Всё это — сцена, для Мин Юнги. И на этом можно было бы закончить даже, если бы не ещё одна вещь, вернее, человек, единственный во всей вселенной, которому удалось пробраться в подкорку к Юнги и заставить его ощущать весь этот спектр, только ярче ещё, динамичнее. Чон Хосок. Если бы Мин умел, он бы писал его портреты каждый день, переводил краску, и старался до пота в ладошках, дабы только запечатлеть какой-нибудь обыкновенный момент. К примеру, когда тот сладко заснул на узком диване в гримёрке, или когда Хосок старательно готовит им ужин на кухне. Для каждого его действия есть определённое выражение лица, и Юнги до пены у рта хочется собрать коллекцию из них, хоть как-то утолить внутренний голод, что не заглушается даже постоянным присутствием младшего рядом. Когда две его жизненные страсти пересекаются — становится до боли приятно, и ощущается, словно самый сильный оргазм, вынуждающий судорожно закатить глаза и вцепиться острыми ногтями на тонких пальцах в любую поверхность, лишь бы удержаться на ногах. Когда Мин видит Хосока на сцене, в его голове взрываются фейерверки целыми парадами, потому что глубоко в животе жмёт и крутит так неимоверно сильно, а воздух выбивается из лёгких, что ноги подкашиваются. Быть может, Мин Юнги сошёл с ума и даже не отрицает этого. Хосок на сцене самый живой и настоящий, самый желанный и самый горячий, самый-самый, по мнению Мина. Где-то между оглушающим оргазмом и пусканием наркотика по венам, где-то здесь. То, как быстро солёные капли пота катятся по ровному лбу Чона, заставляет Юнги ощущать себя грёбанным фетишистом, потому что эти самые капельки хочется слизать и ощутить на своём языке горячую кожу. У Хосока легко проявляется румянец, очень яркий и наливной, от самых яблочек щёк до ровных изящных ключиц, что выглядывают из-за широкого ворота чёрной футболки. То, как изгибаются губы младшего, когда он читает очередную партию, или то, как венка на его шее напрягается, заставляет Юнги чувствовать самое настоящее маньяческое удовольствие и возбуждение. Хосок это знает прекрасно, поэтому периодически, когда микрофон его выключен, а дыхание восстанавливается от быстрого текста, он кидает в сторону Мина тот самый взгляд. Томный взор, мимолётный, но пропитанный обещаниями горячего, непреодолимого. Взгляд, который вынуждает Юнги прикрыть веки и закатить глаза незаметно, потому что возбуждение по телу проходится электрическим током в двести двадцать. Самая настоящая блядь, — думается Мину, когда младший в очередной раз трогает себя на публике, вырывая из людей, мужчин и женщин, истошные крики, исходящие из самого горла, и, пропитанным желанием, нутра. Юнги их понимает сильнее кого-либо. Когда на Хосоке слишком открытые или, наоборот, закрытые вещи, когда голос ниже обычного, когда шоколадные волосы сбиваются беспорядочно, а тонкие запястья с длинными пальцами качают толпу, тогда приходит самое настоящее исступление для Мина, наслаждение за гранью реальности. И остаётся только хоть как-то скрыть это, чтобы чей-нибудь ловкий взор не словил его забвения. Хосоку идёт красный. Красные щёки, красные губы, красный бомбер. Юнги сходит с ума от красных вещей на младшем. Этот цвет будто принадлежит ему целиком и полностью. Мин уверен, цвет души Чона — яркий красный, вульгарно бросающийся в глаза, но такой подходящий ему. Поэтому, когда выступление окончено, а остальные ребята уже уехали, оставив их, уставших, в гримерке, он незаметно подбирается к предмету своего вожделения, что стоит к нему спиной в красном бомбере, горячо дыша в потный затылок. — Ты выбрал самые узкие джинсы и красный бомбер специально? — хрипит Юнги своим глубоким голосом ему на ухо, чуть задевая горячую мочку, а младший не шевелится, ощущая предательские мурашки по позвоночнику. — У тебя паранойя, — тихо сглатывает Чон, чувствуя то, как близко стоит старший, практически вплотную, но мучительно не касается, будто специально. — А у тебя классная задница, но мы же сейчас не приводим очевидные факты, — усмехается Мин, ладонями проводя близ боков младшего, но задевая лишь жёсткую ткань красного бомбера. Он тыкается носом во взмокший затылок Хосока, затем проводя широкую полоску горячим языком, рецепторами ярко ощущая солёный пот и тональную основу. — Они замазали их, — шипит старший в ушную раковину оцепеневшему Хосоку, что бессильно упёрся изящными ладонями в стол. — Конечно замазали, ты там таких узоров наоставлял, что гримёрша покраснела до обморочного состояния, — глубоко смеётся младший, пуская разряды удовольствия по всему телу Юнги, который тёплыми ладонями пробрался под прилипшую, от пота, футболку, сжимая рёбра несильно, но достаточно, чтобы изо рта Хосока вырвался тихий стон. — Хочу, чтобы все их видели, — ворчит недовольно старший, отчего Чон ухмыляется ему в зеркало грязно, затем закусывая полную нижнюю губу, не сводя взора от глубоких глаз. — Также, ты хочешь разложить меня прямо посреди сцены, что довольно извращённо, если хочешь знать моё мнение, но некоторым нашим желаниям просто не суждено сбыться, — произносит младший заплетающимся языком, затем переходя на стон, когда опытные пальцы Юнги сжимают соски. — Я обязательно это сделаю, не сомневайся даже, — хрипит Мин довольно тому на ухо, после вжимаясь всем телом, и потираясь худыми бёдрами о упругие ягодицы младшего. — Нет, Юнги-я, давай не сейчас, я устал, — наконец выдаёт Хосок вымученно, когда старший принимается целовать его шею с особым, очень хорошо знакомым младшему, остервением. Мин на него взор поднимает в зеркале и видит вселенскую борьбу, потому что Чон возбуждается и хочет продолжения банкета, но действительно слишком устал для того, чтобы Юнги снова разложил его на неудобном гримёрочном столе. А старший не животное всё-таки, Мин любит. Поэтому, томно взглянув на своё забвение ещё раз, продолжает выцеловывать шею, попутно оглаживая торс и нижнюю часть живота, ощущая мелкие судороги младшего, что смотрит на него совсем обречённо, но сил сопротивляться не находит. Юнги закручивает соски мучительно медленно, давая себе возможность дольше положенного рассматривать пошло приоткрытый рот Хосока, который инстинктивно подаётся назад, на его пах, что не спасает ситуацию вообще. — Развернись ко мне лицом, — не приказывает, просит Юнги мягко, кратко целуя в место за ушком. Чон вздыхает, но делает то, что сказано, неловко разворачиваясь в чужих руках и тут же встречаясь с горячим и сощуренным взором старшего лицом к лицу. — Будешь так вымученно смотреть, будто я тебе тут не удовольствие доставляю, а насилую, вообще со стояком оставлю, — усмехается Юнги и тут же глубоко целует на раздражённое фырчанье младшего. Хосок на вкус весь солёный и сладкий одновременно, как смешанные виды поп-корна, вот только солёный он от пота, а сладкий по натуре своей. Чон мокро стонет в поцелуй, когда горячий язык пробирается в его рот, оглаживая томно верхнее нёбо, добираясь чуть ли не до глотки. Юнги может. Он безвольно подаётся на все мягкие прикосновения старшего, потому что тело знает родное тепло, а терпкие волны возбуждения спускаются медленно прямиком в пах, распаляя и без того горячее тело. Мин ловкими изящными пальцами спускается к ширинке джинс младшего, оглаживая образовавшийся бугорок томно, массируя и вытягивая протяжные стоны Чона, что захлёбывается в мокром поцелуе, встречаясь языками. Обстановка накаляется, делая воздух вокруг тяжелее, а Хосок нервно цепляется пальцами за плечи старшего, томно дыша через нос и опаляя горячим щёки Юнги. Тот медленно расстёгивает грубый ремень на бёдрах младшего, звеня пряжкой, и тянет вниз замочек протяжно, затем расстёгивая пуговичку сверху. Он ощупывает вставший член Хосока, головка которого пошло выглядывает из-за кромки боксёров, и сжимает его мучительно медленно, вынуждая младшего выгнуться в спине навстречу и открыть рот в тяжёлом стоне. Ресницы его трепещут от манипуляций старшего, а руки пытаются найти опору в гримёрном столе, цепляясь судорожно за края. Чон вязкий воздух вдыхать не в состоянии, периодически захлёбываясь в собственных стонах, а Юнги любуется им, с любовной томностью оглаживая взглядом искаженное наслаждением лицо. Он мягко давит на розовую головку, чуть размазывая естественную смазку, и довольствуется хныканьем, что издаёт его забвение. Настоящее чёртово искусство. — Юнги-и, — тянет обрывочно младший, пытаясь сдуть со лба прилипшие потные пряди, — делай уже что-нибудь, пожа-алуйста. Голос младшего звучит обречённо и потерянно, что, честное слово, если бы они не встречались, то Мин каждый вечер дрочил бы на записи с тренировок младшего. Может быть, он так и делал когда-то, возможно, может быть, неважно. — М-м, а может поедем домой, отдохнём, поспим? — откровенно издевается старший, рукой продолжая делать медленные рывки на возбуждении Хосока. — Будешь дразниться, я передёрну и выгоню тебя спать на диван, — шипит Чон, когда Юнги ноготком проходится по толстой венке, пуская разряды тока вверх по хребту. Мин смеётся на возмущение Хосока и целует того нежно, одной рукой бережно убирая мешающуюся каштановую чёлку. Губы у Юнги сухие и тёплые, самые желанные для младшего, поэтому сопротивляться даже не думает, лишь тягуче отвечая, принимая в свой рот, со всей присущей гостеприимностью, язык Мина. Тот ухмыляется только, чувствуя, как намокает рука вязким, а член, в кольце из пальцев, периодически дёргается. Он разрывает поцелуй и неожиданно валится на колени, заставляя младшего удивлённо ахнуть, потеряв свою опору. — Что ты... — начинает было Хосок, но захлёбывается в стоне, когда Мин тянет с него боксёры вместе с чёрными джинсами до колен, стесняя движения, и пару раз проводит по возбуждению, размазывая естественную смазку. — Бля-ять, — тянет Чон, когда старший медленно проводит горячим языком по всей длине, смотря пристально исподлобья, как самая настоящая блядь. Он сдерживает себя, чтобы не толкнуться бёдрами, пока Юнги заводит за щеку медленно, оглаживает горячие стенки своего рта членом и любуется закатанными глазами младшего, что беспомощно хватается за стол, пытаясь совладать с собственным телом. Мин опускается на ствол мучительно, распространяя волны тягучего удовольствия по телу Хосока от паха, вынуждая того жмуриться, потому что вот этот вот блядский взор Юнги заставит его кончить, как последнюю пятнадцатилетку. — Смотри на меня, — строго произносит старший прямо с членом во рту, как будто с ним и учился говорить. Чон вымученно стонет, потому что ослушаться ну никак нельзя, поэтому разлепляет зажмуренные веки и опускает взор на раскрасневшееся от работы лицо Юнги. Дрожь мгновенно проходит по телу младшего сильной волной, и он подаётся бёдрами инстинктивно, тут же ощущая, как Мин послушно заглатывает, издавая грязный хлюпающий звук ртом. — С-сука, — тянет возбуждённо Хосок, заставляя старшего усмехнуться и начать томное движение ртом, ощущая привкус густой смазки на языке. Он помогает себе рукой, плотно обхватывая у основания кольцом из пальцев, направляя член глубоко в глотку и ощущая слёзы, скапливающееся в уголках глаз от неприятной реакции горла. Младший аккуратно вплетает пятерню в выбеленные волосы Юнги, что жёсткие на ощупь, но для его хватки в самый раз. Мин не сопротивляется, позволяя легко направлять себя, потому что Хосок не перебарщивает, а лишь помогает довести самого себя до исступления. Он пристально следит за тем, чтобы младший не отводил взора от его глаз, прекрасно осознавая, какую власть имеет над ситуацией, даже несмотря на то, что член тут сосёт он. Глаза Хосока периодически закатываются, а тело принимает волны неконтролируемой дрожи, что проходится мурашками по крепкой спине и влажному затылку. Чон может спустить от этого блядского взора и умелого рта прямо сейчас, но плотное кольцо пальцев не позволяет сделать этого, к счастью, растягивая вязкое удовольствие. Юнги томно заводит за щеку, как самая последняя блядь, затем вынимая член из влажного рта практически полностью, высовывая язык и шлёпая розовой головкой по нему грязно, так, как любит его забвение. — Юнги, блять, — ругается младший, единственный во всей вселенной, имеющий возможность наблюдать за этим искусством. Мин жмурится довольно и скашивает свои кошачьи глаза, затем медленно опускаясь на член. Он выжидающе смотрит секунд десять, и только потом до Хосока доходит, что ему предоставляют прекрасную возможность трахнуть рот самого Мин Юнги. Кто бы мог подумать. Старший закатывает глаза на довольную ухмылку Чона, а затем ощущает, как пальцы на его затылке схватились сильнее за жёсткие волосы, заставляя сжатое меж ног возбуждение заныть с новой силой. Властный Хосок — пиздец какой горячий Хосок. Младший насаживает рот Юнги на свой член неимоверно быстро, с остервенеем, чувствуя, как головка касается стенки горла, но точно знает, что это далеко не предел старшего. По своему опыту, конечно же. Мин стонет от происходящего, пуская по возбуждению младшего горячие волны, и наблюдает за пошло приоткрытым ртом, обозначающим полное наслаждение Хосока, до звёзд в крови. У него самого до боли стоит, а от грязных стонов младшего и хлюпов его члена в собственном рту только хуже. Он опускает одну руку на бугорок в джинсах, начиная быстрыми рваными движениями поглаживать, в глубоком забвении закатывая глаза. По подбородку медленно стекает смесь из смазки и слюны, что выглядит довольно пошло, на взгляд Хосока, который уже не в состоянии ровно стоять, опираясь одной рукой о гримерный стол, что жалобно скрипит от действий, производимых над ним. — Можно? — практически на последнем издыхании спрашивает Чон, глаза в глаза, наблюдая за кошачьим прищуром. Юнги медленно кивает, ослабляя хватку на члене, и останавливает движение, пошло кладя головку себе на язык и пару раз проводя по влажному стволу, ощущая, как горьковатая вязкая смесь брызгает ему в рот. Хосок громко низко стонет, подаваясь бёдрами и закатывая глаза. Под веками взрываются целые галактики, фейерверками оседая в глухом наслаждении и пуская разряды по всему телу, заставляя ноги подкашиваться и дрожать. — Блять, — лишь шипит Мин, когда спускает в собственные штаны, даже не имея нормального контакта с рукой, практически от одних лишь глубоких стонов младшего, и тот наблюдает за ним свысока, пытаясь переварить всё, что сейчас произошло. Юнги медленно сглатывает солоноватую вязкую смесь из смазки и семени, затем ещё пару раз опускаясь на член, вызывая судороги у Хосока. Он улыбается сам себе и натягивает нижнее бельё на мягкие бёдра младшего, бережно застёгивая ширинку и пояс. Чон поднимает его с колен и притягивает к себе за поясницу, тут же впутывая в вязкий послеоргазменный поцелуй. Юнги подаётся ему навстречу, не в силах взять на себя инициативу в поцелуе, так что просто позволяет младшему протолкнуть свой язык в его рот, что тут же принимается медленно обследовать податливый язык и ребристое нёбо. Мин точно знает, что на коленях опять расцветут, только недавно зажившие, синяки, и он будет красоваться ими, когда на группу в очередной раз напялят шорты. Ничего нового. В штанах противно до жути, потому что вязкое липнет к ткани, да и просто ощущения не из самых приятных, но он считает, что это того абсолютно точно стоит, потому что кончить в штаны он может только от глубокого голоса Хосока, это неоспоримый факт. Тонкие пальцы младшего бережно оттягивают светлые пряди на затылке Юнги, как бы извиняясь за крепкую, ранее, хватку, а Мин улыбается в поцелуй, словно довольный кот, потому что руки у Хосока самые аккуратные и нежные. — Это было так по-блядски, — бормочет Чон во влажные и исцелованные губы старшего, а тот лишь самодовольно отводит взор, приглаживая широкими ладонями одежду Хосока, — тебе не..? — начинает было Чон, опуская взгляд на ширинку Юнги, а затем ухмыляется до ужаса грязно, тонким пальцем приподнимая подбородок старшего, — ты спустил в штаны от моих стонов? — интересуется он, даже не ожидая ответа, потому что щёки Мина заалели со скоростью света, вынуждая младшего ярко самодовольно улыбаться, — миленько, Мин Юнги, очень миленько. — Отвали, — бубнит старший, толкая Хосока в грудь, но не отстраняясь, а тот лишь смеётся, заботливо целуя горячую щёку Юнги.