Свитки Мерлина

      Было больно. Нет, не так. Было невыносимо больно. При каждом движении перед глазами вспыхивали разноцветные искры, затылок постоянно ломило, словно по нему ударили чем-то тяжелым, а к горлу подкатывала тошнота – точь-в-точь, как при неудачной трансгрессии. Но хуже всего было то, что Люциус не понимал в какой уголок земли его забросило.       Первая попытка оглядеться и оценить масштабы бедствия, в которое он угодил, успехом не увенчались. Как ни пытался, а открыть глаза маг так и не смог: веки, словно нагруженные пудовыми гирями, не поднимались. Ощупав себя руками, Малфой понял, что физически он цел; по всей видимости здоров и лежит в чьей-то чистой постели. Осталось только понять в чьей. Мышцы ужасно болели, и было трудно повернуться, но все же он сделал над собой усилие, перекатился на бок и вновь попытался открыть глаза.       Поначалу картинка была неясная, словно он смотрел на мир через стёкла запотевших очков, но постепенно в этом размытом разноцветном пятне начали вырисовываться детали, и Люциус увидел пред собой зеленый шелк балдахина; тумбу, на которой горел ночник; письменный стол, заваленный бумагами, и с изумлением осознал, что находится в собственной комнате в Хогвартсе. Но как такое возможно? Из сотен сценариев, которые он проигрывал в своей голове, этот казался ему наименее вероятным. И все же он был здесь.       Свесив ноги с кровати, мужчина сел на самый край. В голове была какая-то каша: складывалось такое ощущение, что все события минувшего дня раздробили на обрывки, свалили в котелок, довели до кипения и подали ему к столу в надежде, что он сможет сложить эту головоломку воедино. Но сможет ли? Сейчас ему казалось, что эта мозаика ему просто не по зубам, ибо в голове не было ни одной здравой мысли. И как бы ни хотел Люциус сказать самому себе, что утро вечера мудренее; что хороший ночной сон поможет ему принять верное решение, сделать оного он не мог, поскольку и так было утро. И судя по положению солнца – раннее. Выходит, оставались только душ и горячий кофе. Что ж, не самое плохое начало дня.       Холодная вода почти мгновенно вернула ему способность здраво рассуждать. И уже через несколько минут в памяти всплыли события вчерашнего дня: пробуждение, завтрак, встреча с Гермионой в коридоре замка, невыносимо скучный урок у старшекурсников, еще более раздражающий обед с Каталеей, до боли разочаровывающие моменты в трактире и, наконец, его ночное приключение в Сомерсете. Он вспомнил всё: и разговор с апостолом; и спор с экскурсоводом; и подземные лабиринты катакомб; и могильный камень Артура; и строй ушедших в ночь, но не забытых рыцарей, сомкнувшихся пред щитом былых веков. Единственное, чего Люциус никак не мог объяснить, это то, как оказался в Хогвартсе. Вывод напрашивался один – его долгое отсутствие не прошло незамеченным, и Гермиона, почувствовав, что он попал в беду, все же пошла за ним. Ну а за остальными подробностями стоит обращаться к самой спасительнице. Но где она? Конечно, он не ждал, что гриффиндорка, как верная жена, будет и день, и ночь сидеть у его постели, но дождаться утра она могла вполне. При этой мысли он почувствовал ощутимые укол по своему самолюбию.       Выйдя из душа, Люциус чувствовал себя значительно лучше. И хоть тело его по-прежнему ныло, боль все же отступила, мысли прояснились, а горячий кофе окончательно взбодрил. А вот к завтраку Люциус так и не притронулся, т.к. желудок решительно не хотел принимать пищу, что в свою очередь спасло домового эльфа от избиения, ибо ленивец два дня подряд решил подавать на завтрак одно и то же. – Тори, – тихо позвал Малфой и тут же услышал хлопок трансгрессии за спиной. – Хозяин звал Тори. Тори готов сделать все, что ему прикажут. – Унеси это немедленно, – Люциус кивнул в сторону подноса, на котором остывала яичница и несколько кусков бекона. – Как пожелает хозяин, – звеня посудой, отозвался эльф. – И принеси мне свежую газету. – Будет сделано, – пискнул домовик, а секунду спустя появился со свежим номером «Ежедневного пророка», который положил на край стола. – Да ты издеваешься, – недовольно прорычал Малфой, взглянув на первую полосу. – Ты что меня за идиота держишь, тварь проклятая? Мало того, что ты второй день подряд пытаешься скормить мне бекон, так еще и это?! – Тори не понимает, – падая на колени, визгнул домовик. – Тори не хотел расстроить хозяина. Тори сейчас накажет себя за такую дерзость, – и, рухнув к ногам Люциуса, несчастный начал биться головой об пол. – Довольно, не желаю видеть этот спектакль, – подхватив его под грудки, прошипел Малфой. – Что здесь написано? – он ткнул эльфа носом в заголовок. – Тори не знает. Тори не обучен грамоте, господин. – Здесь написано пятнадцатое мая. Ты принес мне вчерашний выпуск, остолоп. – Быть такого не может, – домовик взял дрожащими лапками газету и начал перелистывать, будто мог разобрать что-то в этой писанине. – Этот номер принесла сегодня почтовая сова. Тори взял его и отдал хозяину. Тори не виноват. – Ну конечно Тори не виноват, – саркастично проговорил Люциус, сложив руки на груди. – Тори никогда не виноват. Просто у Тори ужасный, жестокий и эгоистичный хозяин, который тиранит несчастного эльфа почем зря. Так? – Да… то есть нет, хозяин. Нет! Тори никогда бы не осмелился о таком даже подумать. Тори верно служит хозяину. И всем Малфоям. – Исчезни, – рыкнул Малфой. – И не появляйся, пока я тебя не позову.       Дважды просить не пришлось. Стоило Люциусу моргнуть, как домовика и след простыл, а вместе с ним исчезла и треклятая газетенка. Воцарилась долгожданная тишина. Посидев несколько минут в молчании в попытке собраться с мыслями, Малфой, наконец, поднялся, оделся, накинув на плечи новую мантию, и направился в кабинет. По расписанию у него должен идти урок у первокурсников, а затем совместная лекция Гриффиндора и Слизерина, там-то он и умыкнет Гермиону на приватный разговор. «Выходит, до библиотеки мы все-таки не добрались. Помню, как нашел отверстия для ковчежцев; помню, как поставил метку на стене, а дальше пустота», – думал он, петляя по коридору. «Видимо я попал под действие каких-то защитных чар и потерял сознание. Хм… и все-таки смелая девчонка, и умная. Не побоялась одна спуститься в катакомбы», – при этой мысли Люциус вопреки собственному желанию почувствовал благодарность к этому хрупкому созданию, правда, внутренний голос тут же этот настрой испортил, напомнив о том, что за ней вполне мог увязаться рыжеволосый дружок, а быть в долгу у Уизли было хуже смерти. «Нет. Она бы не стала звать их. Иначе слишком многое пришлось объяснять. Слишком много тайн всплыло бы поверхность», – успокоил он себя, повернув за угол, а подняв глаза, увидел в дальнем конце коридора до боли знакомую девичью фигурку. «Воистину мысли материальны». – На ловца и зверь бежит, – с ухмылкой произнес он. – Мисс Грейнджер, вот так встреча. – Доброе утро, – тихо проговорила Гермиона, но все же отступила на шаг назад, стоило ему только приблизиться. – Касательно вылазки в Сомерсет, – начал маг, сразу переходя к сути, – я не мастер красивых слов, особенно в те моменты, когда то, что я должен сказать противоречит моим принципам, но я благодарен судьбе за то, что моим партнером в этих поисках стали именно Вы. – Я… – растерянно потянула Гермиона, явно не ожидавшая этих слов, особенно после недавней размолвки, – я не совсем понимаю, почему Вы мне все это говорите. – Мисс Грейнджер, дайте хоть минутку побыть благодарным, – иронично подметил он. – У нас случались с Вами разногласия, но если мы хотим найти библиотеку, мы должны хотя бы попытаться сгладить острые углы и погасить все конфликты между нами. Согласны? – девушка, сраженная столь непривычным поведением собеседника, в ответ лишь молча кивнула. – Отлично. Тогда предлагаю сегодня обсудить некоторые вновь открывшиеся аспекты нашего сотрудничества. Уверен, что Вы сможете пролить свет на некоторые интересующие меня детали.       Пожалуй, если бы Люциус сейчас станцевал перед ней канкан, Гермиона не была бы так сражена, как после этих слов. Чтобы Малфой-старший открыто выказывал вежливость по отношению к ней – это уж совсем из ряда вон выходящее. Особенно после недавних событий. Невольно на задворках разума появилась мысль о готовящейся для нее ловушке. Ох, и знать бы заранее, какую коварную игру затевает белобрысый интриган на этот раз. – Я полностью с Вами согласна. Нам действительно стоит обсудить некоторые моменты нашего… сотрудничества… – Отлично. – Но сегодня я никак не смогу это сделать, поскольку уже дала обещание провести этот вечер с друзьями в «Кабаньей голове». Но завтра я обязательно… «В Кабаньей голове», – эти слова подействовали на него, словно красная тряпка на быка, вмиг воскресив в памяти то, как Уизли прижимает к себе девчонку. Его девчонку. – К черту, – прошипел Люциус с такой злостью, что Гермиона даже дар речи потеряла от страха. Нет, такой бури в его глазах ей еще видеть не приходилось. – Вы… ты думаешь, что я позволю тебе играть со мной в эти игры? Дразнить меня, танцуя с этим рыжим недоумком? Я уже давно не мальчишка и все эти женские фокусы знаю наизусть. И знаешь что… – он склонился над ней, глядя в ее широко распахнутые глаза, – меня от них воротит! Меня воротит от тех вертихвосток, которые пользуются такими дешевыми трюками, чтобы привлечь к себе внимание. Бедняжки – ни ума, ни фантазии. Никогда бы не подумал, что ты пополнишь их число. – Что за бред Вы несете? – взвизгнула она, чувствуя, как слезы злости подступают к горлу. Еще бы… она-то дура почти поверила в его искренность, но видимо никакие слова не смогут скрыть гнилую натуру надолго. – Вы сами-то себя слышите? Слышите, как Вы со мной говорите? Я ведь не собака, Люциус! Я не Ваша собачонка, черт бы Вас побрал! Я не побегу за Вами на край света по первому зову и позволю вытирать об себя ноги. – Думай, что говоришь! – он схватил ее за запястье и сжал изо всех сил, не давая даже шевельнуться. – Пустите! Вы делаете мне больно! – проскулила Гермиона, не сумев сдержать слезы. – Вы все делаете мне больно. Все Ваше треклятое семейство. Сначала Ваш сын пытался изводить меня, но я терпела… терпела долгие годы. Потом Ваша чокнутая своячница едва не запытала меня до смерти, пока Вы молча смотрели на все это. А теперь и Вы. Хватит. Довольно. Отпустите меня сейчас же.       Малфой тут же разжал хватку, и девушка отшатнулась в сторону, прижавшись к стене. А в следующую секунду за его спиной прозвучал раскатистый взрыв, и раздались веселые крики детворы, вырвавшейся из кабинета точно ураган. И тут он почувствовал, как кто-то налетел на него со спины… точно так же, как накануне. – Да чтоб тебя, маленький наглец! – Люциус ухватил мальчишку за воротник и хорошенько встряхнул. – Опять ты! Я тебя уже предупреждал, чтобы ты не нарывался. И что я вижу! Ты настолько глуп, что не учишься на своих ошибках?! – Профессор, простите. Простите, клянусь, я не нарочно. – Отпустите, Джека. Вы не смеете! Отпустите! – уже знакомый оболтус повис у него на руке. – А… и ты здесь. Очень хорошо. Минус сто баллов с каждого факультета, недельное наказание и… завтра жду ваших родителей у себя. Хочу взглянуть в глаза тем, кто воспитал таких наглецов, – он оттолкнул мальчишек от себя и повернулся к Гермионе, которой и след простыл.       Мерлин, и рад бы был Люциус сейчас отпустить какую-нибудь шуточку касательно своего дара предвиденья, да только ему было не до смеха. А это лишь цветочки. Стоило ему войти в кабинет и увидеть клевавших носом старшекурсников, как ощущение дежавю накатило вновь. Тут-то он в полной мере и ощутил леденящий ужас человека, осознавшего, что после долгих блужданий по пустыне он, наконец, увидел спасительный оазис, но сколько бы ни старался приблизиться к нему, оставался так же далеко, как и в начале пути. – Задери тебя пикси, – обведя взглядом собравшихся, еле слышно проговорил он, пытаясь совладать с разрастающимся в груди приступом паники. Секунда… две… три… десять… вначале ему просто хотелось сорваться с места и бежать, куда глаза глядят в попытке скрыться от этого маразма. Вдох-выдох.       Шаг, а потом еще один… и вот он уже идет к собственному столу, разумно рассудив, что решения, принятые в пылу эмоций, до добра не доводят. К тому же, разве могут вчерашняя газета, случайная встреча в коридоре и ошибка в расписании служить доказательством того, что круг времени для него замкнулся? Разумеется, нет. Это просто совпадение. Или чей-то дурацкий розыгрыш.       Если все-таки допустить возможность того, что спасать его Гермиона решила не одна, то все и вовсе становилось на свои места. Таким уважаемым личностям, как «золотое трио» не составит труда подложить ему старый номер «Ежедневного пророка», устроить встречу в коридоре, фейерверк для младших товарищей и подговорить шестикурсников занять аудиторию. А может… все еще проще – его опоили каким-то зельем или подвергли внушению? А может, все происходящее происходит только у него в голове? Нет, верить в то, что какая-то тварь залезла к нему в голову, решительно не хотелось. С другой стороны, исключать оное было рано, ведь никто не знает, что на самом деле произошло в усыпальнице… может его просто огрели по голове и теперь он видит «веселые» сны. Как бы то ни было, действовать Люциус решил методом исключения, начиная с самого простого. – Тема сегодняшнего урока: «Легилименция и способы ей противостоять», – по кабинету пронесся оживленный шепот, даже те, кто мирно похрапывал на последних партах, воспряли духом и с интересом уставились на него. – Но профессор, – подняв руку, проговорила белокурая девчонка с первой парты: Розалина Бирн, кажется, – Курс легилименции не входит в школьную программу, к тому же на этом уроке мы должны были изучать банши. «Банши» – одно слово, а подействовало на Люциуса так, словно ему дали пощечину. Он даже скривился. – Мисс Бирн, на этом уроке я решаю, что Вы должны изучать. Отсутствие этого предмета в школьной программе вовсе не говорит о том, что Вы не должны его знать. Минус десять баллов Гриффиндору. Еще раз откроете рот без моего на то позволения, и на следующем занятии мы будем изучать обезображивающие чары… на Вас. Вы меня услышали? – Да, профессор, – вжав голову в плечи, ответила девушка, побагровев от стыда и злости. – Итак, как вы все знаете, легилименция – способность мага проникать в сознание другого человека. Маглы называют это «телепатией» или «чтением мыслей», но это не совсем верно. Умелый легилимент может считывать воспоминания, некие визуальные образы в памяти, отделять истинные воспоминания от фантазий и снов, даже помещать свои видения в чужое сознание, но читать мысли так, как если бы они были написаны на бумаге, он не может. Средством защиты от легилименции служат приёмы окклюменции. Эти два направления магии очень тесно связаны между собой, а потому и изучать мы их будем в связке. Вы двое, – он указал на мальчишек, шептавшихся о чем-то в дальнем ряду. Тех самых, что были накануне в «Кабаньей голове» в компании своих старших товарищей. – Идите сюда. – Зачем? – растерянно поинтересовался один из них. – Разумеется, для практических занятий, мистер Ллойд, если не ошибаюсь. – Да, профессор. – Отлично. Идите… идите сюда. Не беспокойтесь. Страшного с вами ничего не произойдет, – и оба мальчишки, понурив головы, поплелись вперед, усаживаясь на стулья, которые Малфой с помощью магии пододвинул к своему столу. – Сейчас я проникну в Ваше сознание, а вы… вы должны сделать все, чтобы не допустить этого. – И что мы должны делать для этого? – Вы увидите то же, что увижу и я. У Вас есть два варианта, либо выстроить передо мной ментальную стену, сосредоточившись и очистив свой разум. Таким образом Вы просто отгородите от меня свои воспоминания и мысли. Если это получится, я не смогу проникнуть в Ваше сознание, но у данного способа есть большой недостаток – я буду знать, что Вы мне противостояли. Второй способ куда действенней, но он потребует от Вас предельной концентрации, хорошей реакции и живой фантазии. Если Вы сумеете подменять истинные воспоминания ложными до того, как я сложу из всех увиденных фрагментов единую картинку, то сумеете взять процесс в свои руки. Запутать следы, как говорится. Готовы? – Малфой вынул волшебную палочку из трости, направив на первого юношу. – Легилименс.       Тут же перед глазами замелькали хаотичные образы из сознания мальчишки: глупые детские забавы, первый полет на метле, поездка в Хогвартском экспрессе, первая любовь, а потом и вторая (какая банальность мальчишке нравится младшая Уизли), но ничего связанного с розыгрышем, никаких воспоминаний о вечере в таверне. Ничего. Чистый лист. И хоть Малфой никогда не считал себя искушенным легилиментом, было ясно, что парнишка ничего не знает. Собственно, как и его друг. Но могли ли два главных проказника шестого курса не знать о готовящемся розыгрыше? Нет, конечно. Оба они действительно верили, что это их урок, и они должны изучать треклятых банши. Конечно, можно было бы подкрепить свою уверенность разговором с Гермионой, которая из обиды на него может, и согласилась бы поддержать эту затею, но уж точно не стала бы лгать в глаза. Впрочем, и того, что он узнал, было вполне достаточно.       Остаток урока Малфой провел, разъясняя ошибки, допущенные каждым из парней. Хотя, самой большой ошибкой было, пожалуй, то, что Люциус решил залезть к ним в голову. Большего хаоса в мыслях ему видеть еще никогда не приходилось. – У кого-нибудь еще есть вопросы? – как всегда завершив урок дежурной фразой, поинтересовался он и облегченно выдохнул, когда студенты наскоро собрали свои вещи и покинули кабинет.       Что ж, одна теория опровергнута. Осталось еще несколько. Если происходящее с ним является результатом некоего внушения, то проверить это еще легче. Во-первых, если его погрузили в сон или ввели в транс, заставив переживать этот день дважды, он едва ли смог мы менять установленную программу. Все встречавшиеся ему люди вели бы себя идентичным образом, отвечали теми же фразами… но этого не происходило. Люциус самолично писал сценарий этого дня, хотя все базовые события и были заложены по некоему шаблону. Во-вторых… черт возьми, он чувствовал боль… боль реальную, не придуманную, а человек, находящийся под внушением знает, что ему должно быть больно, но физической боли не чувствует.       Словно желая проверить эту мысль, Люциус достал волшебную палочку и наложил на свою руку заклятие окаменения. Больно адски. И если бы он действительно спал, то от такой боли непременно бы проснулся. Выходит, в склепе действительно произошло нечто такое, что заставило время замкнуться на самом себе. – Дурак, – проговорил маг, обхватив голову руками. – Какого дьявола ты во все это ввязался? Будто мало тебе было тех недель, что ты призраком скитался в лесу Титании. Только теперь здесь нет доброго дедушки Дамблдора. Некому тебя спасать.       Сделав глубокий вздох, Малфой закрыл глаза в надежде, что когда откроет их, иллюзия развеется. Но нет. Это был кошмар наяву. И, судя по всему, догадывался о случившемся лишь он. В этот миг его охватило такое чувство смятения, тревоги и собственной беспомощности, какого он не испытывал уже много лет. И Люциус, признаться, совершенно не знал, что ему делать: продолжить день по намеченному расписанию, а вечером вновь отправиться в катакомбы и попытаться разорвать эту временную петлю или пустить все на самотек и посмотреть, что будет завтра. Но, по правде говоря, единственное, чего он сейчас желал – это убежать. Бросить все и трусливо убежать. – А, Люциус, вот ты где, – у двери послышался веселый голосок Каталеи. – Как раз тебя искала. Надеюсь, ты не забыл о сегодняшнем обеде. – Нет, что ты… только об этом весь день и думаю, – произнес он, поднимаясь с места. И главное, почти не соврал. – Знаешь, я подумала, что нам стоит для разнообразия покинуть Хогвартс. Может, пообедаем где-нибудь еще? У меня есть на примете чудный ресторанчик. – О, какая неожиданность, – с наигранным интересом отчеканил Люциус. – И куда же ты меня поведешь? В кафе «феи Морганы»? – Что? Как ты узнал? – она в непритворном удивлении округлила глаза. – Скажем… я обладаю даром предвидения. – Может, тогда поделишься этим даром со мной? Что нас ждет в будущем? – Я предпочел бы так далеко не заглядывать и пережить сегодняшний день, – тихо проговорил он, подавая ей руку.       Взвесив все «за» и «против», Люциус решил, что даже такую безрадостную ситуацию можно обратить себе на пользу, немного перетасовать колоду и изменить печальный итог вчерашнего обеда. В конце концов, какой смысл от знания будущего, если не менять его себе на пользу.       Накануне разговор с Каталеей об отношениях поставил под угрозу их дальнейшее сотрудничество, а значит, сегодня его первостепенная задача – сделать все, чтобы повернуть беседу в иное русло. Политика, лекции в Хогвартсе, маглы в волшебном мире, пустая светская болтовня и сплетни – он будет трещать, как попугай, если потребуется, но не позволит разговору коснуться запретной темы. Тогда одной головной болью станет легче.       Правда, спустя два с лишним часа пустой болтовни, Малфой на себе испытал действие незыблемой истины – если женщина решила с тобой поговорить об отношениях, она перейдет к этому разговору с любой темы, даже если до этого вы говорили о квиддиче, черной магии, о благотворительном проекте Министерства магии по сбору средств для жертв войны. Воистину, чему быть, того не миновать. И хоть в этот раз Люциусу удалось сгладить все острые углы, посулив спутнице золотые горы, осадок на душе все равно остался. Однако хуже всего было то, что самые трудные испытания были еще впереди. От одной мысли о том, что через несколько часов он вновь увидит Гермиону в объятиях этого наглого мальчишки, в его груди вспыхивал настоящий пожар, а сердце начинало болезненно биться о ребра.       Люциус никогда не считал себя ревнивым человеком. Собственником, да… но не ревнивцем. Правда, он никогда не испытывал настолько сильной привязанности, чтобы такое чувство, как ревность могло стать для него проблемой. Да и повода для недоверия никто не давал. Больше двадцати лет Нарцисса была преданной женой и безупречной матерью, ее забота и поддержка помогли ему выстоять тогда, когда почва ушла из-под ног. Однако в тот момент, когда Цисси решила уйти к другому мужчине, Люциус ее отпустил. Не безропотно, но отпустил. И в последствии, видя в журналах ее колдографии с этим французским выскочкой, он не испытывал и половины тех чувств, что терзали его сейчас. Может потому, что страсть меж ними к тому времени давно угасла, а может, этой страсти никогда и не было, но факт остается фактом. Про любовниц и говорить излишне, ибо связи его в основном были непродолжительны и потаенных струн души не задевали.       Но с Гермионой… с этой безродной девчонкой дела обстояли иначе. Ревность к ней была подобна лесному пожару. Возможно оттого, что с ней он вновь сумел почувствовать себя молодым; возможно оттого, что она видела в нем интересную личность, а не денежный мешок; а может потому, что сумела вытащить его из раковины принятых в обществе условностей и заставить отринуть принципы и жизненные идеалы, впитанные с молоком матери. И хоть сам Малфой пытался себя убедить в том, что причиной такой реакции с его стороны служит банальная неудовлетворенность из-за того, что у него забрали любимую игрушку прежде, чем он успел с ней наиграться, убежденность эта таяла с каждой секундой, проведенной без нее.       Люциус пытался трезво проанализировать ситуацию, но мешали эмоции. И было только одно средство их подавить. Призвав к себе стакан и початую бутылку огневиски, маг наполнил его до краев и залпом опустошил. Застыл на мгновение, дожидаясь, пока приятное тепло доберется до сердца, а потом поднялся и вышел из комнаты.       Стрелка часов застыла на отметке двадцать минут шестого, а это значило, что гулянка в «Кабаньей голове» уже началась, а потому, не тратя времени зря, он прошел через преподавательское крыло и направился к комнатам старост, остановившись у знакомой двери. Короткий стук и ожидаемое молчание. Гермиона уже ушла. Воровато оглянувшись по сторонам, он достал волшебную палочку и произнес тихое: «алохомора». С другой стороны двери раздался щелчок, но она так и не открылась. – Систем Аперио, – проговорил Люциус, взрывая замок. – Видит Мерлин хотел по-хорошему, – и скользнул внутрь.       В небольшой комнатушке царила успокаивающая полутьма. В воздухе витал такой приятный и ставший уже привычным аромат сирени. На столе лежала заложенная посередине книга «Тайны наитемнейшего искусства», которую Гермиона в свое время забрала из кабинета Дамблдора, но так и не дочитала до конца. – Так-так, мисс Грейнджер, – открыв книгу на заложенных страницах, – произнес он, – вот, значит, как: утром спасаете мир, а вечерами почитываете литературу из запретной секции. Не девичье чтиво, хвалю. – Он снова оглянулся. – Диссендиум, – ничего не произошло. Не открылось никаких тайников и закрытых дверей. Ничего. – Что ж, придется действовать магловским способом.       Поочередно обыскав прикроватную тумбочку, выдвижные ящики стола, заглянув под кровать, Люциус, наконец, подошел к небольшому шкафу, в котором к его удивлению почти не было одежды: пара-тройка мантий, осеннее пальто, комплект школьной формы, джинсы, две футболки и то самое изумрудное платье, которое было на девушке в ночь маскарада. То самое платье, что будоражило его воображение одинокими ночами, то самое платье, которое он так мечтал с нее сорвать. Он помнил каждую деталь этого наряда; помнил, как корсет стянул и без того тонкую талию; помнил, как в глубоком декольте трепетно вздымалась грудь девушки. Помнил все и, скользнув руками по нежнейшей ткани, вновь ощутил всю ту гамму эмоций и желаний. Вот, Дьявол, его сводит с ума какая-то тряпка.       В общем, в шкафу тоже не нашлось ничего ценного. Лишь небольшая коробочка, в которую упаковали подаренную им волшебную палочку, а в этой коробочке – все письма, которые он написал ей. Точнее не письма – записки, бесполезные клочки бумаги, не хранившие в себе никакой важной информации, но от осознания того, что Гермиона хранила каждый из них, на душе стало неожиданно тепло. «Неужели она носит ковчежцы с собой», – подумал он, садясь на угол кровати. Он обшарил всю комнату, заглянул в каждую щель и ничего. Или же она сделала тайник где-то еще, но где? В «Выручай-комнате»? Навряд ли. После пожара, который учинил там ныне покойный Крэбб, там найдется любая мелочь. Но где тогда? Тратить время на поиски и обыск комнат ее друзей, не хотелось. Выходит, все равно придется идти в этот треклятый трактир, в очередной раз смотреть, как Гермиону лапает этот мальчишка… а ведь он так хотел избежать этой сцены.       Из-за обыска в комнате, Малфой пришел в «Кабанью голову» позже, чем накануне. И очевидно, успел к самому веселью, поскольку на этот раз в пляске участвовали не только захмелевшие гриффиндорцы, но и остальные гости таверны. Даже сварливая официантка сменила гнев на милость и явно пританцовывала, стоя за барной стойкой. – Давай, Герми, давай, – раздался задорный крик, сопровождавшийся присвистыванием и хлопками. Люциус повернул голову на звук и увидел Гермиону, танцующую с Роном в самом центре круга. Ее щеки раскраснелись от выпитого вина, волосы растрепались, глаза блестели, а с губ срывался задорный смех, присущий только молодости. Удивительно, что девушка, пережившая столько ужасов, сумела сохранить в себе эту искорку. Чарующее зрелище, которое было напрочь испорчено прыгающим рядом с ней парнем, Люциус едва сдержался, чтобы не проклясть его у всех на виду.       Но тут музыка остановилась, последовали очередные тосты. Собравшиеся вновь окружили стол, подняли бокалы, Рон сразу протянул своей партнерше хрустящий крекер, а затем выпил из своего бокала больше чем половину, отдал его Гермионе, ее же полный забрал, ибо тосты за здоровье было принято пить до дна, а Гермиона и так была уже навеселе. – Так давайте же поднимем бокалы и выпьем за то, чтобы содержимое наших бокалов не мешало поднимать нам все последующие бокалы за здоровье друг друга. В общем, за то, чтоб не пьянеть, – занося над головой доверху заполненную кружку, проговорил Симус Финниган. – Точно, – поддержали его остальные, залпом опустошив бокалы. – Потрясающий тост, мистер Финниган, – произнес Люциус, подойдя к юноше со спины. Если бы голос мог превращать людей в лед, то все присутствующие в одночасье бы заледенели. – Я едва не прослезился. – Что Вам нужно, Малфой? – первым придя в себя, проговорил Гарри, нащупав в кармане волшебную палочку. – От Вас ничего, мистер Поттер. Я пришел переговорить с мисс Грейнджер, если Вы не возражаете. Впрочем, Ваши возражения ничего не изменят. – Все взгляды в момент обратились к побледневшей, будто пергамент, Гермионе. – Она никуда не пойдет с Вами, Малфой, – доставая волшебную палочку, произнес Рон. – Не ввязывайтесь в драку, в которой не сможете победить, – рукоятью трости уведя от своей груди волшебную палочку, ответил Люциус. – Будучи трезвым Вы не смогли мне противостоять, не позорьтесь спьяну, – маг подхватил Гермиону под локоть и потянул к себе, но в эту секунду Уизли ухватил ее за другую руку и бесцеремонно притянул к себе. – Она никуда не пойдет с Вами, Малфой. Может, я и не смогу победить Вас в одиночку, но Вы забываете, что я здесь не один, – тут же в грудь Люциуса нацелилось сразу несколько волшебных палочек. – Какой героизм, – маг скривился в саркастичной улыбке. – Семеро на одного. Браво, мистер Уизли. Вы, наконец, сумели правильно рассчитать свои силы. – Достаточно. Рон, Гарри, Невил, – будто выйдя из оцепенения, начала Гермиона, призывая всех успокоиться. – Дайте нам минутку. – Боюсь, минуткой вопрос не ограничится, – спокойно произнес Малфой, снимая с вешалки накидку девушки. – Ты с ума сошла? – негодующе вопрошал Рон. – Куда ты собралась в такой час с этим… – Не беспокойтесь, я смогу защитить Вашу подругу в случае нужды. – Единственный, от кого ее стоит защищать – это Вы, – не унимался гриффиндорец, в котором говорила не одна пинта пива. – Она никуда с Вами не пойдет, – Рон опять потянул девушку к себе, обхватив за талию. А дальше события разворачивались так стремительно, что никто из присутствующих не успевал их осознавать. Вдруг комнату осветила яркая вспышка, и Люциус едва успел применить щитовые чары, отскочив в сторону, а потом эти вспышки посыпались со всех сторон: зеленые, красные, синие. Они с треском пролетали над головой, оставляя на стенах трещины, сколы и копоть. Должно быть кто-то из юношей, а может и сам Рон, не выдержал напряжения и бросил в ненавистного педагога и давнего врага какое-то заклятие. И понеслось… – Прекратите! Достаточно! Рон, Гарри... не нужно, – надрывно кричала Гермиона, пытаясь закончить это безумство, но ее голос тонул в общем гомоне. А вспышки все сверкали. И хоть Люциус был сильным магом и весьма опытным дуэлянтом, ему приходилось трудно защищаться одновременно от четырех человек. А о нападении и речи быть не могло. – Эварте статум, Ступефай, Экспульсо, – доносилось со всех сторон, и в следующий миг Малфой почувствовал, как все его тело сковало льдом, в глазах потемнело, во рту появился металлический привкус крови, и он рухнул на пол, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Должно быть, чье-то заклинание все же угодило в цель, утаскивая его в кромешный мрак.       И снова его тело пронзила страшная боль. Он медленно приходил в себя, постепенно ощущая окружающую его реальность. Вначале ему показалось, что в голове стоит какой-то звон, как это бывало уже не раз после попавших в цель заклинаний, но потом Люциус понял, что этот надрывный звук – это часы. Часы на школьной башне. Тут-то еще ничего не видя, он уже начал осознавать весь ужас происходящего, но стоило ему открыть глаза и увидеть перед собой шелковый балдахин своей кровати, ужас этот усилился десятикратно. – Твою ж мать, – подскочив с кровати, невзирая на невероятное головокружение, прошипел Малфой и тут же осел на пол. – Один раз еще могло померещиться или присниться, но это… Это просто не укладывалось в голове.       Ухватившись за спинку кровати, он поднялся на дрожащих ногах и поплелся в уборную, набрал полную ванну ледяной воды и погрузился в нее с головой. Интересно, если у него сейчас получится утопиться, этот день начнется сначала или наступит столь желанный конец?       Отогнав от себя эту непрошенную мысль, Люциус постарался успокоиться и рассуждать здраво. Было очевидно, что в подземелье Сомерсета с ним произошло нечто, в следствии чего его забросило во временную петлю. Может, это была защитная магия; может, чья-то злая воля – ясно было одно, все ответы он найдет в катакомбах. Только ему нужно раздобыть эти треклятые ковчежцы.       Наскоро одевшись, он с омерзением бросил взгляд на сервированный к завтраку стол и на пышущий жаром бекон с яичницей, и вышел из комнаты. Где искать Гермиону он знал наверняка, а потому едва ли ни бегом проскочил по коридорам, ухватив девушку за локоть прежде, чем она сумела сделать даже попытку скрыться. – Не торопитесь так, мисс Грейнджер, – оглядываясь по сторонам, произнес он, – у нас есть разговор, – и, не дав ошарашенной гриффиндорке вымолвить даже слова, втащил ее в ближайшую свободную аудиторию. – Отпустите меня! Что Вы делаете?! – вырываясь, прошипела она. – Вы делаете мне больно. – Поверьте, если бы Вы оказались на моем месте, Вам бы тоже было тяжело сдерживаться, – отозвался он, но хватку все-таки разжал. – Что Вы хотите? – Мне нужны ковчежцы. Дайте их мне. – Какую авантюру Вы затеяли на этот раз? – испытующе глядя на него, проговорила девушка. – На этот раз я сам стал жертвой чьих-то интриг, – произнес он. – И даже если я попытаюсь Вам все это объяснить, едва ли Вы поверите. – А Вы все же попытайтесь, – в этот момент где-то за дверью прозвучал взрыв, и Гермиона вздрогнула от неожиданности, а секунду спустя с таким криком, будто из них пытаются изгнать Дьявола, по коридору промчалась толпа первокурсников. – Простите, мисс Грейнджер, но на это у меня нет времени. Да и Вам безопаснее будет не знать, – Гермиона, увидев искорки коварства в его глазах, попыталась выхватить волшебную палочку, но прозвучавшее в тишине «Петрификус Тоталус» в момент обездвижило ее, и она, точно тряпичная кукла, повисла на руках у Люциуса. – Поверьте, сейчас я не пытаюсь отобрать у Вас еще не найденные сокровища и присвоить их себе. Я просто хочу, чтобы это безумие, наконец, закончилось, – поднимая ее на руки, проговорил он, склонившись к ее уху. – И у меня, правда, нет времени Вам все это объяснять.       Он аккуратно уложил бездвижное тело на одну из парт и выпотрошил содержимое ее сумки на пол. Мерлин, чего там только не было. Казалось, с помощью заклятия незримого расширения, Гермиона уместила туда содержимое целого дома. Ничего удивительного, что они целый год смогли скитаться во время войны, ведь здесь было всё необходимое для жизни: палатка, запас консервов и одежды, целая куча книг, какие-то склянки со всевозможными зельями, раскладная мебель и куча колдовского барахла, среди которого Малфой, к собственному удивлению, нашел старую волшебную палочку из боярышника, которую он когда-то купил для Драко. – О, мисс Грейнджер, Вы не перестаете меня удивлять, – бросив взгляд на девушку, отозвался он, и положил волшебную палочку в карман мантии. – Это, если Вы не возражаете, я заберу. Потратив с четверть часа на поиски, Малфой, наконец, нашел желаемое. Ковчежцы – все четыре, мирно покоились в небольшом ларце, защищенном достаточно простыми заклинаниями. – Еще раз извините, мисс Грейнджер, но мне сейчас не до приличий. Я все Вам объясню, когда… если я вернусь. – Это продлилось лишь краткий миг, но мужчина готов был поклясться, что при этих словах в глазах Гермионы вспыхнули искорки страха. Не за себя – за него. Нет, сколько бы она не пыталась хранить на лице равнодушие, ее истинное отношение к нему выдавали глаза. – Простите, – уходя, произнес он, притворив за собой дверь, и быстрым шагом направился в сад. – Люциус! – послышался знакомый голос со спины, но колдун предпочел его проигнорировать. – Люциус, постой. Да постой же ты, – одернув его за край мантии, произнесла запыхавшаяся Каталея. – Куда ты так летишь? – У меня есть очень важные дела, не терпящие отлагательств, – нетерпеливо прорычал он, заводя за ухо выбившуюся прядь. – Чего тебе нужно? – Я… – девушка немного растерялась, но быстро взяла себя в руки, – я хотела напомнить тебе о нашем обеде. Я подыскала очень уютное местечко и… – Боюсь, обед придется отменить, – резко сказал он. – А возможно еще и ужин, и остальные приемы пищи. Прости, но я не могу терять время на пустую болтовню. – Да как ты смеешь со мной так говорить? Я тебе ни какая-то побирушка с Лютного переулка. – Ката, мне правда сейчас не до разговоров. Я не хочу ругаться и спорить, и очень попрошу тебя воздержаться от оскорблений, которых ты завтра можешь и не вспомнить, но поверь, я не забуду. – Что за чушь ты несешь? – Извини, но обед придется отменить, – не дожидаясь ее ответа, Малфой развернулся на каблуках, и пошел прочь. – Это все из-за нее?! Люциус, не смей уходить! Ты не посмеешь со мной так поступить! Клянусь… – Остального он уже не слышал, так как шумная детвора заглушила проклятия, посылаемые в его сторону. Впрочем, суть ее претензий он понял прекрасно, в очередной раз напомнив себе, что вести дела с женщинами все равно, что дать гранату в лапу обезьяне. Рано или поздно рванет.       Дойдя до аппарационного барьера Хогвартса, он переместился на холм святого Михаила и, не тратя время на болтовню с ликом апостола Петра, сразу спустился в катакомбы. Удивительно, но в пещере до сих пор огнем горели метки, которые он поставил, словно круговорот времени в который затянуло весь остальной мир, был не властен над этими стенами. Без труда отыскав нужный маршрут, он спустился на несколько ярусов и практически сразу оказался в усыпальнице.       С тех пор, как он побывал тут в последний раз, ничего не изменилось. Вдоль стен, облаченные в сияющие доспехи, стояли статуи рыцарей. Теперь в его сознании фраза из послания: «К ней путь хранит святое пламя и рыцарей златых стена, способных управлять часами» обрела новый смысл. Видимо эти самые рыцари и заключили его во временной петле, обрекая на такую печальную судьбу. И чтобы разорвать этот замкнувшийся круг, он должен был найти библиотеку.       В очередной раз осмотрев склеп, Малфой нашел четыре «замочные скважины», предназначенные для ковчежцев. По логике, у каждого ковчежца должно быть свое место и если расположить их в неверной последовательности, существовал риск навлечь на себя еще большую магическую бурю. «Итак», – подумал он, разглядывая ковчежцы, – «первый Гермиона вытащила из воды на озере Владычицы. На нем был изображен символ воздуха. Издревле маги всего мира верили, что каждой стихии предназначено свое направление, и стихии воздуха был отдан восток. Вроде так». – Люциус подошел к восточной стене и вложил золотую сферу в нишу. Тут же камень заключил ее в тиски, и она засияла серебристым сиянием. «Вторую ей дала королева Титания. На ней начертана руна воды, а вода – это север», – он подошел к северной стене и вложил ковчежец в отверстие. Он тут же вспыхнул голубоватым светом. «Дальше была пещера мечей. Оттуда мы забрали эту сферу. Земля. Магия земли – это магия запада», – Люциус вложил ее в основание западной стены. «А эту вырвали из пасти дракона», – он взял последний ковчежец, на котором был начертан знак огня, и вложил его в отверстие южной стены. Все… он нашел все ключи, расставил их по местам, но ничего не произошло, портал не открылся. Минуты медленно бежали вперед, а он не знал, как быть дальше. Не по одному разу Малфой облазил пещеру, не по одному разу осмотрел все надписи, выбитые на камне, но отгадать эту загадку так и не сумел. А время меж тем неумолимо двигалось вперед, и когда стрелка часов застыла на двенадцати, он вновь испытал то отвратительное чувство, возникающее, как он сейчас понимал при путешествиях во времени.       И опять перед его глазами затянулась темнота, и опять он испытал на себе невероятную боль от пробуждения и эту невероятную слабость во всем теле, и опять холодный душ. Мерлин, он никогда не понимал, почему многие люди так ненавидят понедельники, но точно знал, за что он теперь ненавидит четверги. Ох, никогда в своей жизни он еще так сильно не желал наступления пятницы. Устало опустившись на стул, Малфой обхватил голову руками и едва сдержался, чтобы не завыть от безысходности, но в этот момент услышал хлопок трансгрессии за спиной. – Тори принес хозяину завтрак, хозяин должен хорошо питаться, – залепетал эльф, гремя посудой, и поставил перед Люциусом жареный бекон с яичницей. Большей ошибки несчастный сделать просто не мог. Черт, да даже если бы он сейчас облил Малфоя помоями и вывалял в перьях, он бы не пришел в такую ярость, как от вида этого ненавистного бекона. – Ах, ты, ничтожество, – опрокидывая на пол поднос, проревел Люциус. – Как смеешь ты являться сюда без моего зова. Как смеешь подавать к моему столу эту дрянь! – вконец утратив контроль над собой, маг схватил трость, и что было сил ударил домовика по спине, а потом еще раз и еще. – Тори не виноват. По четвергам хозяин вот уже много лет ест яичницу с беконом и кофе. Тори всегда верно служил хозяину, – корчась от боли у него в ногах лепетал эльф, а Люциус всё бил его и бил, пока спина несчастного не превратилась в кровавое месиво. – В следующий раз будешь знать, как мне возражать. Если я говорю, ты молчишь, ничтожество, – откидывая взъерошенные волосы назад, прорычал Малфой, отшвырнув домовика ногой. – А теперь исчезни. И не появляйся мне на глаза пока я тебя не позову.       Тут же прозвучал хлопок аппарации, и вновь Люциус почувствовал, как им овладевает безысходность и страх. Он точно помнил, что тогда в пещере сделал все правильно, но почему же дверь так и не открылась? Почему временная петля не разомкнулась? Почему он застрял в этом треклятом четверге? Что еще он должен сделать, чтобы освободиться из плена времени?       Какое-то время он сидел в немом оцепенении, борясь с паническими припадками и злостью, но потом последняя взяла верх, и Малфой принялся крушить собственную комнату: перевернул всю мебель, перебил посуду, а потом, схватив волшебную палочку, разнес в щепки кровать, софу и кресла. А когда уничтожать было уже нечего, прямо в пижаме выскочил из комнаты, точно лев из клетки, и помчался вниз по коридору, не обращая никакого внимания на встречавшихся ему людей. Он даже не заметил, как пролетев мимо Гермионы, так сильно задел ее плечом, что девушка едва устояла на ногах, отлетев к стене.       Вырвавшись из замка на свежий воздух, он, не разбирая дороги, помчался к Запретному лесу, и единственное желание, которое двигало им в этот момент, было желание трусливо убежать от происходившего вокруг него безумия. Бежал Люциус долго, не зная куда, сворачивал с одной тропинки на другую, пока тропинок вообще не осталось. Бежал до тех пор, пока его окончательно не оставили силы. Еле переводя дух от усталости, он прислонился спиной к старому дубу и испуганно огляделся вокруг. Похоже, он очутился в самой чаще, где деревья росли настолько близко друг другу, что через их раскидистые кроны практически не проникал солнечный свет. И куда его только занесло?       Будучи еще ребенком, не раз он убегал из школы и бродил по этим тропинкам. Тогда ему казалось, что в Запретном лесу не осталось ни одного не изученного им дерева, а сейчас он понятия не имел, где находится. Впрочем, оное было и неважно. Может, оно и к лучшему. По крайней мере, никто не увидит его слабости, его отчаяния и его слез. Да-да… именно слез, потому что к собственному стыду Люциус едва сдерживал себя, чтобы не разрыдаться, как девчонка. – Да будь оно всё проклято, – дрожащим голосом прошипел он, сползая на землю. И в этот миг его глаза лихорадочно заблестели, и в них навернулись хрусталики слез, но вместо того, чтобы скатиться по щекам, забирая с собой весь страх, всю обреченность и нависшее над ним безумие, они застыли на ресницах, словно берегли себя для более подходящего случая.       В таком положении Малфой просидел несколько часов, не меньше. По крайней мере, так он рассудил, когда все тело затекло настолько, что он не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Кто бы мог подумать, что до боли знакомые ощущения обреченности, потерянности во времени и однообразия, которые испытывает каждый узник в Азкабане, вернутся вновь, приобретя такую причудливую форму. Стоило ему провести эту аналогию, как в голове всплыли воспоминания о тех ужасных днях: девять часов – завтрак (какая-то отвратительная на вкус и вид похлебка); десять утра – уборка камер, а дальше до конца дня лишь зубовный скрежет внутри стен и сводящие с ума мысли. Изо дня в день одно и то же. Но даже тогда Люциус не чувствовал такой безысходности, как сейчас, ибо находясь в темнице, он точно знал, что за ее пределами бурлит жизнь и время течет своим чередом, открывая в будущем новые горизонты. Именно потому та темница, в которой он оказался заперт сейчас, страшила его пуще Азкабана, ибо время в этой темнице замкнулось само на себе, обрекая не только его, но и весь мир на бесконечное количество повторений. На бесконечное количество четвергов. В ней не было никакого будущего. И он понятия не имел, как это остановить. – Селяви, – тихо произнес он, уронив голову на грудь.       В этих мучительных терзаниях прошел еще один день, и когда Люциус вновь очнулся в своей кровати, глядя на балдахин из зеленого шелка, в сердце его больше не было ни злости, ни печали. Его заняла какая-то тихая решимость. За эту ночь он словно бы прошел через все стадии умирания: начал с отрицания, гнева, угнетения и закончил молчаливым смирением и принятием действительности.       Приняв душ, он облачился в первый попавшийся костюм, накинул на плечи мантию, и направился в библиотеку. По опыту Малфой знал, что безвыходных ситуаций не существует, просто в силу некоторых причин решение проблемы пока сокрыто от него. Но нельзя опускать руки. Какое-то заклинание наверняка найдется.       Выбрав в запретной секции все книги о времени, он расположился в дальнем углу читального зала и пробежался пальцами по корешкам. «Путешествия во времени» Сайруса Бинга, «Хронология дней или магия времени» Амелии Донатти, «Маятник времён» Финиаса Тоуна, «Последствия временного парадокса» Индиры Сингх; «Энциклопедия времени» и «Маховик времени» Мелании Макмиллан. Чтобы прочитать все потребуется не меньше двух недель, хотя… в его случае время – не проблема.       Взяв в руки внушительный томик «Временных парадоксов», Люциус устроился поудобнее и приступил к чтению. Стрелка часов медленно продвигалась по циферблату, перевалила за полдень, скатилась на три часа, а потом упала на шесть. Однако подвижек в решении вопроса не наблюдалось. Несколько раз Малфою казалось, что он приблизился к разгадке этой тайны, но надежда практически сразу угасала. – Профессор Малфой, – послышался тихий женский голос. Люциус нехотя поднял глаза с книги, глядя на нарушительницу его покоя. Перед ним, облаченная в школьную форму и обутая в какие-то разноцветные, абсолютно безвкусные кеды, стояла Полумна Лавгуд. – Что тебе? – Директор Макгонагалл ждет Вас у себя, – при разговоре девочка привычно растягивала слова и говорила их таким блаженным тоном, что ему захотелось дать ей сильную затрещину. Вот, не было печали. Теперь еще и старуха зачем-то захотела его увидеть. – Сейчас иду, – заложив книгу, проговорил он, и направился в крыло для преподавателей. Минерва встретила его не в самом лучшем расположении духа, отчего на ее и без того морщинистом лице появилось еще больше морщин. Едва кивнув ему в знак приветствия, старуха указала на стул перед своим столом и, дождавшись, когда он сядет, начала: – Я знала, что сильно рискую, когда нанимала Вас, Люциус, но я помнила Вас еще ребенком, а потому решила дать Вам еще один шанс. Я думала, что исправительные работы в Хогвартсе помогут Вам вспомнить о том хорошем, что случилось с Вами в этих стенах; помогут Вам изменить некоторые… взгляды на жизнь. И когда мы скрепили этот договор не только я, но и Вы взяли на себя некоторые обязательства. И до сего дня Вы на удивление хорошо справлялись с возложенными на Вас обязанностями. И пусть Вы не сумели, а может, просто не пожелали расположить к себе учеников, у Вас получилось пробудить в них интерес к своему предмету, что выдает в Вас зачатки хорошего педагога… – К чему Вы мне все это говорите, Минерва, – устав от столь длинной вступительной речи, проговорил Малфой. – К тому, что сегодня Вы повели себя крайне безответственно, пропустив четыре урока. И ладно бы тому существовала уважительная причина. Но Вы весь день просидели в библиотеке на глазах у учеников, тем самым выказав полное пренебрежение правилами школы и своими обязанностями. Это непозволительно. И я не стану это терпеть. Приближается время Вашего слушания, и я должна написать отчет о Вашей работе. И не думаю, что Ваше поведение сейчас украсит этот отзыв. – Это все? – высокомерно подняв бровь, поинтересовался Люциус. – Нет, не все. Меня сильно беспокоит та ситуация, которая возникла между Вами и учениками последних курсов… а точнее, между Вами и мистером Уизли. – Закончить она не успела, поскольку в дверь постучала одна из факультетских старост. – Да, Лилия. Что случилось? – Директор, мадам Помфри ждет Вас в больничном крыле. Это срочно. – Что стряслось? – подорвавшись с места, проговорила она. – Говорят, что на поле для квиддича произошла какая-то стычка между слизеринцами и гриффиндорцами. – О, Мерлин, ни дня без происшествий! Подождите меня здесь, Люциус, – проговорила она и вылетела из кабинета со скоростью, какой сложно ожидать от человека ее возраста.       Вернулась она ближе к полуночи, впрочем, время, проведенное в кабинете директрисы, среди особого собрания книг, не прошло для Люциуса даром. Он сделал для себя несколько заметок по интересующей теме, отыскав информацию среди личных книг директора Диппета. Правда, платой за эти знания стал пренеприятный разговор о том, что его конфликт с «золотым трио» и постоянная травля мальчишки Уизли ничем хорошим для него не кончится. Одна радость, говорить им долго не пришлось, т.к. часы, пробившие двенадцать, обнулили хронометр, вернув Люциуса в ненавистное утро четверга.       В таком режиме прошло несколько недель. Каждое утро Люциус просыпался с мучительной болью во всем теле, каждое утро видел перед собой яичницу с беконом, каждое утро шел в библиотеку и проводил там весь день, а под вечер неизменно приходила Полумна Лавгуд и звала его в кабинет к директору, как нашкодившего школьника. Хотя, после третьего визита таковым он и стал себя ощущать.       По этому же сценарию развивался и текущий вечер. Придя в кабинет к Макгонагалл, Люциус в очередной раз выслушал от нее лекцию о недопустимости его поведения, которую уже знал наизусть, а оставшись один, выбрал с полки томик «Рунной нумерологии», расположился поудобней около камина, и принялся за чтение. Все шло, как и в предыдущие дни… и ближе к одиннадцати Малфой уже начал клевать носом, а потому едва не подскочил от неожиданности, когда к нему обратился хрипловатый голос. – Что-то ты зачастил к нам, Люциус. Вижу, ты решил возобновить поиски двадцатилетней давности и угодил в очередную западню, – мужчина едва дар речи не потерял.       Все две недели портреты молчали, глядя на него из украшенных золотом рам, а тут на тебе, нашелся среди них один разговорчивый. Но куда сильнее его заинтересовал тот факт, что разговор этот был инициирован без каких-либо действий со стороны самого Люциуса. Ведь прежде все изменения случались лишь оттого, что он отклонялся от изначального сценария, запуская цепную реакцию. Сейчас же он делал все по шаблону, а кто-то проявил свободу воли. Интересно. – Профессор Дамблдор, – встретившись с хитрым взглядом старика, проговорил Люциус. – Но как? Больше никто не помнит… никто не понимает, что на самом деле происходит. – Ты забываешь о том, что я уже прошел по этому пути. К тому же, я мертв, а мертвецы находятся вне времени. – Вы нашли библиотеку? – Для тебя это уже не имеет никакого значения, поскольку ты дошел до той черты, после которой невозможно повернуть назад. Только вперед. Иначе тебя ждет бесконечная череда повторяющихся дней, лишенных всякого смысла. – И как же мне вырваться из этой петли? – Я всего лишь портрет, Люциус, и не в силах тебе помочь. Все карты уже у тебя на руках, поверь, ты знаешь ответ на свой вопрос. – Тогда к чему весь этот разговор? – К тому, чтобы ты вспомнил истину, которую тебе уже говорили: «Просите, и дано будет вам; ищите, и обрящете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». – Очень поэтично, но увы, бесполезно. – Напротив. В этом и есть истина. Каждое испытание, которое тебе дается для чего-нибудь да нужно. Зачем ты затеял эти поиски? – А разве это не очевидно? – Возможно, сначала твоей целью и была библиотека, но не будешь же ты отрицать, что с тех пор многое изменилось. Ты изменился. Жизнь дает нам не то, чего мы хотим, а то… что нам нужно. И пока мы не поймем этого, идти дальше невозможно. – Я… не понимаю о чем Вы, – отвернувшись, проговорил Малфой, и чтобы старик не видел его лица, подошел к окну. – А я думаю, что очень хорошо понимаешь. Мы оба знаем, что держит тебя здесь, Люциус. О чем ты подумал, стоя у лика апостола Петра? Какое желание ему озвучил? – Чтобы он дал подсказку, как найти библиотеку, – и тут мужчина замолчал, вспоминая шальную мысль, пролетевшую в его голове в тот миг. Он хотел прояснить свои отношения с Гермионой…о, Мерлин. «Просите и дано Вам будет». Да… голос его озвучил желание найти библиотеку, но сердце пожелало иного. Так могло ли это тихое желание сердца заглушить крик разума? Воистину, нужно быть осторожней со своими желаниями. – И пока ты не разберешься с этой проблемой, твой разум не откроется для решения других вопросов, – заключил старик, по своему истолковав молчание собеседника. – И откуда же Вам знать о том, что меня гложет? – злобно прошипел Малфой, смяв в руках занавеску. – Ты не первый день приходишь сюда, и я не первый день за тобой наблюдаю, – Дамблдор смотрел на него сквозь прозрачные стекла очков-половинок, и глаза его хитро улыбались. – И каждый раз после возвращения Минервы вы говорите об одном и том же. – И что же… – Она права. Ваши отношения с мистером Уизли намного более… напряженные, чем с Гарри или Гермионой. И я долго спрашивал себя о том, в чем причина такой избирательности? Ведь из всего «золотого трио» Рональд единственный, кто никогда не хватал с неба звезд. Но что есть у него такого, что заставляет тебя так его ненавидеть? – Люциус стоял к старику спиной, но чувствовал, что в этот самый момент Дамблдор буквально сверлит его глазами… и улыбается. – Если учесть ту злобу, которую ты питаешь к этому мальчику, становится понятно, что причиной насмешек и унижений, которым ты его подвергаешь, является вовсе не желание отомстить за былые обиды. Твоими действиями руководят чувства. История старая, как мир. – Чувства? К кому? – усмехнулся Малфой, да только ухмылка получилась такой горькой, что выдала его с потрохами. – Не смешите меня, Дамблдор. – Долго ты будешь скрывать любовь за маской ненависти, Люциус? – А разве любовь – это не такая же маска, за которой скрывают низменные чувства? – не пряча иронию в голосе, поинтересовался Малфой. – Низменные чувства присущи слабым. Не думаю, что ты относишь себя к таковым, а любить способны только сильные натуры. – Любить грязнокровок, способны только безумцы, для которых достоинство и честь семьи – пустой звук. – Грязнокровка?! Вот кто для тебя эта девушка?       Этот вопрос так и повис в воздухе, звук открывающейся двери прервал их беседу, и вечер вновь пошел по прописанному кем-то сценарию. Минерва двадцать минут кряду распиналась о недопустимости его поведения, а потом часы на башне пробили полночь. В общем, очередное утро четверга Малфой встретил еще более разбитым, чем все предыдущие. А сколько было таких четвергов? Двадцать? Тридцать? Сорок? О, Мерлин, с этим нужно было что-то делать, иначе следующим утром он рискует проснуться не «разбитым», а свихнувшимся.       Трижды после разговора с Дамблдором Малфой возвращался в проклятую церковь, проводил там весь день, а каждое утро вновь просыпался в своей постели. Проведя весь четвертый день в сомнениях и внутренней борьбе, он был вынужден признать, что ему нужна помощь. Или, хотя бы сторонний взгляд на проблему.       Возможно, Дамблдор и прав, недосказанности в отношениях с Гермионой якорем тянут его ко дну.       Накинув на плечи мантию, мужчина вышел на школьный двор, вдыхая теплый весенний воздух. В этот момент часы на башне пробили семь часов вечера, и Люциус со злостью осознал, что в размышлениях своих потратил слишком много времени и теперь, если он хочет поговорить с Грейнджер, ему придется идти в трактир, в очередной раз наблюдая за тем, как гриффиндорка танцует с Рональдом Уизли. От одной мысли об этом его передернуло. И все же он пошел. Медленно, вымученно, но пошел, пытаясь на ходу сообразить, что сказать и как преподнести ситуацию, в которой он оказался. Однако стоило ему переступить порог трактира и увидеть, как Гермиона делит с Уизли одну чарку на двоих, в его душе вновь закипела такая злоба, что все тщательно отрепетированные слова напрочь вылетели из головы.       Вновь заиграла музыка, и возобновились танцы. Снова, снова и снова. Изрядно набравшиеся старшекурсники кружились в хороводах, поочередно меняя партнеров. И только Рон, словно дракон охранявший свое сокровище, не отходил от Гермионы ни на шаг. А Люциус, памятуя о том, чем закончилась его последняя стычка с этой компанией, не желал ввязываться в новую драку.       Но терпение, как известно, бывает вознаграждено. Когда очередная песня закончилась, и танцующие разбрелись к своим столикам, юноша выпустил руку Гермионы, и она, пошатнувшись от неожиданности, ну и от выпитого вина, сделала несколько шагов назад, тут-то Люциус ее и поймал. – Вечера в таких злачных заведениях определенно не для юных студенток, – прозвучал насмешливый голос над ее ухом, и не успела девушка издать и звука как ее, придерживая за плечи, властно куда-то повели. Собственно, сопротивляться она и не пыталась.       После всего выпитого, глоток свежего воздуха был подобен глотку жизни. Стоило им только выйти на улицу, как Гермиона, обратив свой взор к залитым огнем заката небесам, вдохнула полной грудью, чувствуя, как от прохладного, напоенного ароматом цветущих деревьев вечера, немного кружится голова. И все равно было так здорово. Хорошо бы еще, если б она могла стоять без посторонней помощи, но это так… мелочи. Кстати, а кто оказывает ей эту помощь? – Тихо-тихо, дорогая. Ты же не хочешь упасть прямо тут, – Гермиона в тот же миг почувствовала, как чья-то сильная рука удержала ее от падения лицом в грязь. По крайней мере, в прямом смысле этого слова. – Впрочем, мне нравится обнимать тебя. И не только обнимать…       Этот игриво-провокационный тон не сразу сумел прорваться в ее сознание, как и смысл сказанных слов. Хмель с такой силой ударил в голову, что соображать ясно она просто не могла. А точнее, не могла соображать вообще. – А где Рон? – заплетающимся языком поинтересовалась гриффиндорка, и тут же почувствовала, как руки до сей минуты прижимавшие ее с такой нежностью, напряглись и почти до боли сжали ее плечи. Повисла пауза. Сделав глубокий вдох, девушка попыталась хотя бы частично разобраться в происходящем. Сначала она танцевала с Роном, а потом… потом человек, лица которого она не видела, подошел к ней и вывел на улицу. Но кем был этот мужчина? Голос такой знакомый… и запах… этот чарующий аромат словно касался ее души. И внезапно на нее накатило осознание. «Люциус Малфой!» – и это осознание подействовало на нее так, словно ее обухом по голове огрели. Да только вместо того, чтобы протрезветь, у нее ноги подкосились. То-то была картина. Позорище. Так хуже всего было то, что вместо приступа стыда ее разобрал такой истеричный смех, будто она грибов веселящих объелась. Разве что не хрюкала, и то хорошо. – Да, — протянул мужчина, развернув девушку к себе лицом, и обнял. А Гермиона, уткнувшись лицом в его грудь, продолжила весело хохотать, — ты пьяна, Грейнджер. Просто в драбадан. – В драбадан, – передразнила она. – Какое смешное слово – в драбадан, – и опять залилась смехом. – Я пришел позже на полчаса, а ты так набралась… – Каюсь, – заплетающимся языком проговорила она. – Но я так хотела. Так хотела немного порадоваться и забыть… – Забыть что? – Люциус вопросительно изогнул бровь. – Вас, – она ударила ладошкой в его грудь. – Малфой, Вы себе даже не представляете, как я хочу Вас забыть.       В этот миг гриффиндорка попыталась отстраниться, запрокинула голову и посмотрела ввысь. Перед глазами у нее танцевали разноцветные пятна и, казалось, что небеса начали танцевать вместе с ними… Повинуясь какому-то странному порыву, она раскинула руки и закрыла глаза, практически повиснув у него на руках. И тут ею овладело желание тоже закружиться в этом круговороте. А вокруг завывал ветер, выбивая непослушные пряди из ее прически. О, Мерлин, и ветер… Ветер тоже танцевал вместе с ней. Одно было непонятно – почему звуки музыки только что грохотавшие со всей силой, стали такими тихими. Это настораживало. Остановившись, Гермиона огляделась — каким-то непонятным образом они очутились на другой стороне улицы, шагах в трехстах от «Кабаньей головы». – Ребята будут беспокоиться, — стараясь говорить внятно, произнесла Гермиона. – Спокойно, – проговорил Малфой, прижав ее к себе так сильно, что ее ноги едва касались земли. — Ты пьяна, Гермиона. – Что-то подобное Вы мне уже говорили, только никак не могу вспомнить что… – она потерла лоб, в попытке вспомнить, но сконцентрироваться на чем-то никак не получалось. Черт, будь она чуточку трезвее, сейчас бы пожалела, что выпила так много. – Так отрезвите меня. Вы же умеете… Вы же у нас это… любите выпить крепкие напитки, а значит, наверняка знаете какой-нибудь способ. Может, у Вас и зелье есть. – И, развернувшись, девушка посмотрела на своего «похитителя». Люциус стоял недвижно в шаге от нее, а на лице его отчего-то светилась окрашенная горечью улыбка. Его глаза скользнули по вырезу расстёгнутой до середины груди блузки – вид явно не позволительный для приличной ученицы. Впрочем, от комментариев на этот счет Малфой удержался. – Держи, – он достал из кармана небольшую склянку с золотистой жидкостью, и подал Гермионе. Откупорив колпачок, она залпом выпила содержимое и уперлась взглядом в золотую булавку на галстуке мужчины, пытаясь сфокусироваться. – Давайте вернемся. — Ощущение полета стремительно отступало, почему-то вдруг стало холодно и неуютно. И вновь появилось чувство стыдливости. Грейнджер огляделась снова, обхватив плечи руками, голова все так же кружилась, но веселье, как рукой сняло. В довершение всего ее стал бить жуткий озноб. – Вот, возьми, – Люциус накинул ей на плечи свою мантию, которая оказалась необычайно большой для ее хрупкой фигурки. И холод отступил. Вокруг снова был теплый весенний вечер, аромат цветов, и согрелась девушка мгновенно, но руки с плеч не опустила — устыдившись собственного небрежного вида. Вот теперь-то волна стыда за содеянное нахлынула на нее со всей своей мощью. И ей захотелось сквозь землю провалиться, лишь бы не видеть осуждающего взгляда ее спутника. Хотя, Люциусу, похоже, хватило такта оное не обсуждать. – Успокойся, наутро ты ничего не вспомнишь, – как-то отстраненно проговорил мужчина, видя смущение девушки. – Нужно возвращаться, — тихо повторила Грейнджер. — Рон… – Ублюдок малолетний, — вдруг прошипел Малфой, не сумев сдержать приступа ревности, которая сжигала его все это время. – Простите? — переспросила она. – Гермиона, да будет тебе известно, что приличные девушки никогда не пьют из одного бокала с мужчиной, и не танцуют с ним весь вечер напролет, если только этот мужчина не является ее любовником, – произнес он таким ледяным тоном, что Гермиону снова пробила дрожь. Она неуверенно сглотнула, но все же не смогла удержаться от вопроса. – А разве у приличных девушек бывают любовники? – она встретилась с его заледеневшим взглядом. – Какая-то нелогичная фраза, не находите? – и тут ее понесло. Видимо, остатки алкоголя в крови еще давали о себе знать. – Гермиона! Хватит! – Нет, ну а что? У приличных барышень не бывает любовников, у них есть любимые. А у меня нет никого, Малфой. Благодаря Вам, у меня никого не осталось. В этот момент Люциус оказался к ней недопустимо близко и срывающимся на стон, хриплым голосом проговорил: – Я проиграл, Гермиона. Я затеял игру и проиграл. Я не могу без тебя… — он обнял ее так сильно, что она едва могла дышать. – Не могу, — голос его был таким хриплым, похожим на звериный рык, — не могу. Это какое-то дьявольское наваждение. Я думал, что интерес к тебе угаснет в тот час, когда я тебя получу. И я делал все для того, чтобы приблизить этот момент, но вот я получил желаемое, а в душе образовалась еще большая дыра. Потому что ты ушла, – упираясь ладошками в его грудь, Гермиона чувствовала, с каким неистовством бьется его сердце, ощущала его тяжелое дыхание каждой клеточкой кожи. Она попыталась высвободиться из этих стальных объятий и сделать спасительный вздох, но Люциус лишь сильнее прижал ее к себе. – Все началось с банальности – обыкновенной симпатии, невнятной, оставшейся на задворках души из-за своей незначительности в первые недели нашего с позволения сказать сотрудничества. Но однажды ночью меня посетила едва ощутимая и странная мысль: «Почему я думаю о тебе? Почему?» – Мистер Малфой, – пискнула она, но он не дал ей шанса продолжить. Поток откровений, наконец, прорвал плотину его самоконтроля, и Люциус знал, что не будет ему покоя, пока он не выскажет все, что накопилось на сердце. – Я постарался забыть эту мысль в ту же ночь. Почти не вспоминал о тебе наутро… но когда тьма вновь набросила на мир свое покрывало, я увидел во сне тебя, Гермиона… – прохрипел Малфой и в голосе его звучала такая злость, словно он ненавидел сам себя за то, что говорит. Впрочем, так оно и было. Не сложно представить, чего стоят эти слова для такого человека, как Люциус. Поднявшийся порыв ветра бросил в их сторону пёстрые лепестки соцветий, овеял, словно играясь, и умчался прочь, а Малфой с трудом перевел дыхание и продолжил: — Я же знал, кто ты. С самого начала знал и ненавидел тебя за это. Я ненавидел тебя за твоё происхождение. И все же втайне уважал. Уважал за то, кем ты стала не по праву крови, а благодаря собственному упорству, уму и находчивости. О, Мерлин, я знал, что это тупик. Знал, что ничего быть не может — все знал… Но все чаще ловил себя на мысли, что думаю о тебе.       Тишину нарушил его насмешливый смех. И насмешка эта предназначалась именно ему – Люциусу. – Знаешь, я так долго оправдывал интерес к тебе желанием отыскать библиотеку… Перед самим собой оправдывал… Сплел сам для себя такую паутину лжи, а обмануться так и не смог. И рад бы, но не могу. Не библиотека нужна мне, а ты, – он склонился над ней, прислонившись лбом к ее лбу и застыл. – Мистер Малфой… — неуверенно начала она, все еще пребывая в шоке после этого признания. В эту секунду произошло то, о чем она мечтала бессонными ночами. Любовь… Люциус Малфой только что признался ей в любви. А она стояла, как громом пораженная, не зная радоваться ей или плакать. Радоваться, осознавая то, что ее чувства взаимны и плакать от понимания того, что любовь этого человека способна разрушить ее жизнь до основания.       Люциус, видя ее растерянность, разжал объятия в тот же миг. Отпустил, отошел на несколько шагов, отвернулся и теперь стоял спиной к ней, вглядываясь в пустоту. Где-то там, словно в другой жизни, слышался далекий смех, веселый напев шарманки, звонкое пение. Там, в какой-то сотне-другой метров бурлила жизнь… а здесь царила тишина, лед отчаяния, и бессилие сделать хоть что-то. Гермиона просто не знала, что делать…       С одной стороны хотелось отринуть все сомнения и броситься в его объятия, как в омут с головой. Но с другой стороны ее душу глодал червячок сомнений. Тот мерзкий червь, который заканчивал каждую мысль фразой: «а что, если…». Что, если увлечение Малфоя пройдет через несколько месяцев, и он укажет ей на дверь? Что, если связавшись с человеком с таким прошлым, она поставит крест на своем будущем? Едва ли ее возьмут на работу в Министерство, зная о том, чьей любовницей она является. Любовницей… всего лишь. Вряд ли Малфой когда-нибудь решит отвести для нее иное место. И тут ее осенила другая догадка: разве было бы для нее важно все перечисленное, если бы она действительно его любила? Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь разобраться в собственных чувствах. – Я знал, что любовь может причинять боль, и эта боль точит меня изнутри, Гермиона, но она ничтожна в сравнении с ревностью… Знать, что этот рыжий мальчишка обнимает тебя, целует, прикасается к твоей коже, вдыхает запах сирени с твоих волос. И ты на моих глазах смеешься над его глупыми шутками, пьешь с ним из одного бокала, танцуешь с ним. Я же убью его, Гермиона. Пусть не сегодня, но придя сюда в двадцатый или тридцатый раз и увидев эту картину, я же не сдержусь и просто его убью, – при последних словах в глазах девушки отразилось непонимание, смешанное со страхом. И как назло в ночи раздался голос Рона: – Гермиона! Гермиона, милая, ты где?       Люциус медленно обернулся на зов. Медленно, но в каждом его движении читалась угроза. А его глаза… в них пылали такие молнии, что гриффиндорка всерьез испугалась за жизнь друга, испугалась настолько, что, подбежав к Малфою, преградила ему путь, просто чтобы удержать. – Люциус, не нужно, – пискнула она, схватившись за ворот его сюртука. – Пожалуйста. – Повтори. – Что? – Назови мое имя, как в ту ночь в Мэноре, – Гермиона вздрогнула, увидев хищный огонек в его глазах, попятилась назад, но в следующий миг почувствовала сильный рывок и оказалась прижатой к ближайшему дереву. Люциус склонился над ней так низко, будто хотел поцеловать, но удержался от этого порыва. – Скажи мне правду, Гермиона. Скажи то, что я имею право знать. – Вы меня пугаете. – Я сам себя пугаю, – прорычал он. – Но времени у меня немного, а возвращаться сюда снова, и снова видеть тебя в его руках, я не желаю, поэтому скажи… – Да Вы сами-то себя слышите? Пустите, иначе, – она попыталась достать волшебную палочку, но Малфой заломал ей руку, не сильно, но пошевелиться она не могла. – Иначе? Как же Вы – гриффиндорцы, находясь в заведомо проигрышной ситуации, любите угрожать. И что же ты сделаешь, маленькая ведьма? Обездвижишь меня? Проклянешь? – Люциус издевательски расхохотался. – От всех твоих заклятий, Гермиона, есть прекрасный способ защиты, нужно просто закрыть тебе рот, – Малфой склонился над ней и, не успела она опомниться, как он впился в ее губы настойчивым поцелуем. Неожиданно для самой себя девушка ответила, вложив в этот поцелуй все свое возмущение, всю злость, все желание отстоять свою независимость.       Поцелуй был властным, резким и даже болезненным, но стоило Гермионе покориться, как жесткий натиск сменился нежностью, касания стали мягче, трепетнее. И вот уже сам Люциус готов был не только забирать, но и отдавать ей свое тепло, прося взамен лишь ее покорность. И она покорилась, забыв обо всем. И в этот момент все сомнения, что терзали ее лишь несколько минут назад, развеялись по ветру. Как бывало уже не раз. Уж если даже Малфой признал, что с помощью ума и упорства, она способна горы свернуть, признают это и чиновники из Министерства. А она будет с ним… она останется с ним, не смотря ни на что. – Гермиона, – голос Рона за спиной разрушил очарование момента, и сердце ее разом ухнуло вниз. Она разомкнула поцелуй и выглянула из-за плеча Люциуса. И в этот момент сердце ее ухнуло вниз во второй раз. Еще никогда ей не приходилось видеть Рона таким раздавленным. В его глазах застыла невыразимая боль, а на лице немой вопрос: «Почему ты так поступила со мной? За что?». Гермионе захотелось провалиться сквозь землю от стыда. – Убери от нее свои грязные лапы, мерзавец, – неожиданно выйдя из молчаливого оцепенения, произнес юноша. – Гермиона, иди сюда, – он ухватил девушку за руку и потянул к себе. – Я не слышал ее возражений на этот счет, – сложив руки на груди, усмехнулся Люциус, к которому вновь вернулась былая саркастичность. – Какого дракла тут происходит, Гермиона? – Юноша, вы все видели своими глазами, – демонстративно закатив глаза, ответил Люциус. – Мне кажется, слова тут излишни. – Ты и он?! Правда, Гермиона? Да как ты могла? Он же… Малфой! Наш враг! Мерлин, да он тебе в отцы годится! – Рон, я... – Как ты могла после того, что было? Из-за него убит Сириус, из-за него в Тайной комнате едва не погибла Джинни, из-за него тебя пытали в его проклятом замке! И после этого ты с ним? Да как ты могла?! Ты предала всех нас, Гермиона! Что ты молчишь? – его голос сорвался на истерический крик. – Отвечай! – он повернулся к ней спиной, вцепившись руками в волосы. – Хотя, нет! Не говори! Скажи мне только… что это досадное недоразумение! Что он тебя принудил! Скажи, что это ошибка, которая больше не повторится. И никто об этом не узнает. Скажи… и я тебе поверю, – сейчас в его голосе звучала такая мольба, что у несчастной сердце разрывалось от боли. – Скажи, что это была ошибка.       Он замолчал, и кругом воцарилась мертвая тишина. И Рон, и Люциус обратили на нее полные внимания взоры, ожидая ее слов, будто приговоренные помилования. Стихла музыка в трактире, умолкли ночные птицы, щебетавшие несколько минут назад, даже ветер и тот затих, с интересом ожидая ее ответа. – Рон… – Говори!!! – вскричал юноша. – Это была не ошибка. Я… – она понизила голос почти до шёпота. – Я люблю его.       И вот они эти слова: приговор для одного, спасение для другого. Люциус почти физически ощутил, как с его сердца сняли тяжелый груз. В тот момент Гермиона и Рон были так увлечены собой, что не заметили облегчённого выдоха, сорвавшегося с его губ. – Что? – гриффиндорец тряхнул головой, будто пытаясь от себя что-то отогнать. – Ты же это не серьезно, Герм? Ты не можешь его любить! – Знаю, что не должна, но я люблю… – по щекам девушки хлынули слезы. – Люблю! – истеричный крик.       Рон, потеряв дар речи от потрясения, сделал несколько шагов назад. Ноги стали ватными, а потому он был вынужден схватиться за спинку стоявшей в сквере скамейке, чтобы не упасть. – Рон, постой, позволь все объяснить, – но юноша в ответ лишь покачал головой и бросился бежать. – Рон… – Гермиона рванулась за ним, но споткнувшись, упала на землю, полными слез глазами глядя в том направлении, куда убежал юноша. – Гермиона, – Малфой положил ей руку на плечо и слегка потряс. – Успокойся. Поверь, завтра ты забудешь все это, как дурной сон, – несчастная не поняла иронии в его голосе. Хотя, сегодня многое из его слов осталось для нее неясно. Кроме одного… – Вот она – Ваша любовь, Люциус. Она подобна шторму в океане. Никого не щадит. Даже тех, кого Вы любите. Вы без сожалений стерли память собственного сына, когда это было выгодно. Так же без сожаления Вы растоптали и мои чувства. Да, Вы уничтожили ненавистного Вам соперника, но Вы уничтожили и меня вместе с ним. И все это было сделано во имя любви… эгоистичной любви к себе. Можете собой гордиться.       Малфой ничего не ответил, просто стоял и смотрел. Смотрел на нее так, как смотрит человек на сорванную им и увядшую в вазе розу, в которой уже невозможно разглядеть той красоты, за которую он сорвал её и погубил. И впервые в его душе вспыхнуло что-то сродни угрызениям совести. Видит Мерлин, он не хотел страданий этой девочки. Не хотел. Впрочем, судьба милосердна к тем, кто не знает ее тайн. Наутро Гермиона ничего и не вспомнит. А вот ему придется с этим жить.       Где-то вдали на башне Хогвартса послышался бой часов. Полночь. А он и не заметил, как пролетело время.       И снова темнота, и снова тяжесть в голове, и снова боль. Очередное утро четверга. Но в этот раз пробуждение было иным, ибо проснулся Люциус, чувствуя, что сбросил со своих плеч невероятный груз проблем. Наконец, он сумел высказать то, что было у него на сердце. И пусть Гермиона не помнит ничего из того, что произошло минувшей ночью, он этого не забудет. Он признался себе в чувствах к этой девочке, признался ей и получил искреннее признание в ответ. Пока этого достаточно.       По установившейся в четверг традиции, Люциус принял душ, оделся, с какой-то тихой обреченностью посмотрел на стоявшую на столе яичницу с беконом, и не притронувшись к завтраку, направился в кабинет. Где искать Гермиону в этот час, он знал. – Мисс Грейнджер, – встретив девушку в коридоре, произнес он. – Нам нужно поговорить. – Но у меня сейчас урок. – Поверьте, это важно. И если бы я мог разобраться в этом вопросе без посторонней помощи, я бы к Вам не обратился. – Что случилось? – Пойдемте, – Люциус открыл дверь ближайшей аудитории, той самой, где пару десятков четвергов назад оглушил свою спутницу. – Присаживайтесь, разговор будет долгий. Девушка села за парту, а Малфой, набросив на двери запирающие и заглушающие чары, пододвинул стул и сел против нее. – Как Вы знаете, сегодня мы с Вами решили проверить нашу гипотезу и совершить вылазку на холм святого Михаила и попытаться найти библиотеку. – Как раз об этом, я хотела напомнить Вам, что сегодня… – Мисс Грейнджер, – он достаточно бесцеремонно перебил ее, – я сейчас не хочу слышать о том, что на этот вечер у вас намечены другие дела. Просто выслушайте меня, и возможно Ваши планы поменяются сами, – Гермиона кивнула в знак согласия. – Я слышал, что когда-то Вы путешествовали с помощью маховика времени, а значит, не понаслышке должны знать о том, что время – барышня хрупкая и капризная. Оно может играть с нами дурные шутки. Не буду ходить вокруг да около. Я уже был в церкви святого Михаила. И был не один раз. Я нашел врата на Авалон, но даром для меня эта вылазка не прошла. Если не вдаваться в подробности… я попал во временную ловушку и вынужден переживать один и тот же день. Постоянно. – Но это невозможно… нет такой магии, которая смогла бы замкнуть время на самом себе, – с недоверием глядя на него произнесла девушка. – Нет магии нам известной, но мы не знаем, какие тайны скрывает библиотека, – поправил ее Люциус. – Поверьте, я не умалишенный. И не обратился бы к Вам, если бы видел иные варианты. – Как это произошло? – Боюсь, что рассказывать придется долго, – иронично усмехнулся Люциус. – О котором из четвергов Вы желаете услышать? – О том, с которого все началось. И не скупитесь на подробности.       Рассказывал Малфой долго, и Гермиона слушала внимательно, не перебивая, лишь время от времени уточняя какие-то детали. От первого четверга он перешел ко второму, третьему… к двадцатому. Останавливаясь на тех моментах, которые считал важными для себя и, наоборот, опуская пикантные подробности некоторых разговоров и встреч. Для пущего эффекта маг решил подкрепить свои слова, показав Гермионе некоторые воспоминания в Омуте Памяти, а потом снова вернулся к своему рассказу. – Это уму непостижимо, – тихо проговорила Гермиона, когда он закончил свое повествование. – Все это время мы гонялись за химерой. Выходит, много лет назад Дамблдор нашел библиотеку. Мы понапрасну рисковали жизнью. Интересно, где он ее спрятал. – Уже не имеет значения, нашел он библиотеку или нет. Старик прав в одном, если мы не найдем путь на Авалон, то навсегда застрянем в этих треклятых четвергах. – И он никак не помог Вам? – Помог… точно так же, как помог вам в поисках крестражей. Дал несколько умных советов, загадал несколько загадок, пожелал удачи и отправил в свободное плаванье, – иронично усмехнулся Люциус. – Может, поговорить с ним стоит мне? – Думаете, к Вам его портрет будет более расположен? – усмехнулся Малфой. – Ну, у меня, по крайней мере, нет с ним давних счетов. – Что ж, дерзайте, – равнодушно фыркнул он. – Я буду ждать Вас в Мэноре.       Как и ожидал Люциус, разговор Гермионы с Дамблдором не принес никаких результатов. Директор сказал девушке не больше, чем ему. Чертов старик… даже с того света пытался плести интриги. Видать, в мире ином совсем заскучал. Как бы то ни было, а время не ждало, а потому наскоро собравшись, они вдвоем направились в Сомерсет.       Люциус провел Гермиону тем же маршрутом, каким шел сам. Тогда они провели в катакомбах весь день, но ни на йоту не продвинулись в своих изысканиях. Не смотря на все попытки вырваться из временной западни, Люциус по-прежнему оставался пленником четвергов, только теперь каждое его утро начиналось с того, что он был вынужден из раза в раз рассказывать своей спутнице одну и ту же историю. На пятый день, признаться, он едва сдержался, чтобы не наложить на нее какое-нибудь непростительное заклятие. Впрочем, после десятого раза и эти объяснения вошли у него в привычку. По крайней мере, сейчас он не нес это бремя в одиночку. – Одного не могу понять, – спросила Гермиона в один из таких четвергов, когда они в очередной раз вернулись в катакомбы, чтобы проверить новую теорию, – почему Вы единственный, кто возвращаясь во времени, сохраняет свои воспоминания? – Когда цепная реакция запустилась впервые, я находился здесь. Видишь эти метки, – он указал на горящие огнем кресты, – я их поставил, когда попал сюда в первый раз, по логике, когда обнуляется хронометр, они должны исчезать, но этого не происходит. Должно быть, эти катакомбы находятся вне времени или… они защищены магией от всякого рода изменений. – Или… просто время течет здесь иначе. Как в лесу королевы Титании, – Гермиона на мгновение остановилась, пытаясь ухватить свою гениальную догадку за хвост прежде, чем потерять нить мысли. Люциус… как же мы сразу не догадались ?! Ну, конечно… – Догадались о чем? – непонимающе глядя на нее, проговорил Люциус. – О, Мерлин… ответ же был у нас перед носом, – она взяла его за руку и пустилась вперед по коридору, пытаясь на ходу объяснить новую теорию. – Когда я путешествовала с маховиком времени, я уяснила одну истину, время в нашем мире живет по определенным законам. И в соответствии с этими законами, если хронометр обнулится, он обнулится везде… и даже здесь. Когда начинается новый четверг, метки должны исчезать. – Из любых правил есть исключения. Эти метки не исчезают. – Именно, потому что законы времени в нашем мире распространяются только на наш мир. Выходит, мы уже прошли магический барьер, Люциус. Нам не надо искать врата на Авалон. Мы уже здесь. Причем не впервые. Я думаю, что дворец Титании так же находился на Авалоне. Как иначе объяснить то, что время в том лесу играло с нами злые шутки? Все логично… мы обошли круг и теперь должны его замкнуть. Все сходится, – входя в усыпальницу, заключила Гермиона. – Апостол на картине сказал, что путь в иной мир лежит через могилу, – Люциус задумчиво посмотрел на надгробную плиту с именем короля Артура. – Если ты права и дворец Титании находится на Авалоне, то заклинание, с помощью которого я спас тебя на озере, может открыть и этот портал. – Нужно только расставить сферы, – Гермиона расстегнула сумку и начала шариться в бездонных карманах в поисках ковчежцев. – Не ищи, они уже тут, – Малфой кивнул в сторону стены, в нишах которой зиждились золотые сферы. – Только не заставляй меня в сотый раз объяснять то, как они тут оказались, – Люциус приподнял полы мантии и ступил на могильную плиту, а потом помог взобраться на нее и Гермионе. – Люциус, – не отпуская его руки, начала Гермиона. – Что бы там не случилось, я хочу, чтобы ты знал. – Я знаю, ты не в первый раз хочешь мне об этом сказать, – понимающе кивнул он, прижимая ее к себе. – Все будет хорошо. Готова? – Только, если ты готов, – Малфой слегка улыбнулся, и они в один голос произнесли слова заклятия: – Со светом истины дойдя до края, я к магии стихий взываю, Владычица, открой пред нами портал в тот мир, что меж мирами.       Едва слова этого заклятия были произнесены, как золотые ковчежцы вспыхнули, каждый сиянием своей стихии, а потом вырвались из каменных оков, закружившись вокруг них. И в следующую секунду Гермиона почувствовала, как ноги ее отрываются от земли, и она взлетает, окруженная разноцветным свечением. Миг, и сияние усилилось многократно, заполнив собой всю усыпальницу, а когда свет этот угас, на могильном камне не было никого. И лишь витавший в помещении аромат сирени и дорогого одеколона выдавал их недавнее присутствие.