Копоть у наших губ

      В жизни много фальши. Она витает повсюду, въедается в белые облака тумана, чёрные сгустки дыма и несётся дальше. Её вдыхают вместе с воздухом, она отравляет, проникает в каждую клеточку тела и заставляет гнить заживо, обесцвечивая действительность, выжигая краски, оставляя реальности чёрно-белые монохромные тона.       Каждый человек хоть раз в жизни задумывался о своей исключительности, мол, я не такой как все, произошла ошибка, этот мир не для меня. Так думал и Дазай в свои пятнадцать: обычное подростковое нытьё, ничего более. Он был хорош в точных науках, в языках, в искусстве. Он нравился девушкам, ведь умел сочинять стихи, играл на скрипке и лучше всех в классе говорил по-французски. Вдобавок обладал приятной внешностью и тонкой харизмой. Но Дазай не любил математику, свои же стихи казались ему сухими и сентиментальными, французский из его уст выходил каким-то приторно-ядовитым, а от мерзкого протяжного звука скрипки звенело в ушах.       У Дазая не было друзей: по крайней мере, он не считал таковыми зависающих с ним подростков. Каждому человеку нужна компания, чтобы построить иллюзию доверия и не показывать себя изгоем. Люди всегда казались Осаму малоприятными. Ему не удалось пристраститься к бурным тусовкам, он не ходил по клубам и не распивал алкоголь с ребятами. Зато любил прогуливать занятия, запираясь в мужском туалете с рыжей девчонкой и выкуривать с ней одну сигарету на двоих. Вместе с густым едким вонючим дымом из головы улетучивалась целая вереница гнилых мыслей.       Дазай был пуст. Его ничего не интересовало, ничего не занимало. В глазах стояла непроглядная пелена, по венам текла ледяная вода, а в душе сгущались тяжёлые, налитые свинцом тучи и парень всё ждал, когда же пойдёт дождь.       В свои пятнадцать Осаму Дазай впервые понял, что главной фальшью в своей жизни является он сам, впервые поднёс холодное лезвие к запястью и, наблюдая за тем, как алая жидкость, вытекая из ранки, пачкает белую раковину, впервые ощутил в себе признаки живого человека.       После окончания старшей школы парень пробовал себя во всём. Медицина, экономика, театр. Дазай нигде долго не задерживался. Всё давалось легко, но без всякого интереса или даже намёка на него. Скука пожирала слишком стремительно, вгрызалась в мозг, словно паразит. Люди вокруг казались безликими тенями. Он не запоминал лица, не запоминал голоса, каждое новое знакомство сливалось в мутный чёрно-белый поток.       Дазай не смог уловить тот миг, когда в душе всё-таки начался дождь. Было отвратительно настолько, что парень ощущал боль физически. Поначалу мелкие ледяные капли, от которых пробивал озноб, затем каменный град, дробящий кости, а после кислотный ливень, разъедающий каждый орган так, что парень едва ли не харкал кровью, пытаясь выплюнуть из себя изуродованные куски мяса. Теперь Дазай точно был уверен, что пуст, что внутри нет ничего. На изрезанных, туго обмотанных бинтами руках, не осталось живого места.       В свои двадцать Осаму Дазай впервые предпринял попытку суицида. Неудачно. Никогда не прыгайте с пятого этажа. Есть шанс, что вы сломаете пару костей и останетесь живы.       В двадцать один год Осаму Дазай снова встречает Чую Накахару и думает, что становится наивным глупцом, верящим в судьбу. Он помнит эту встречу в мельчайших деталях и тысячу раз прокручивает её в голове. Холодные дуновения ветра, запах мокрых улиц, шелест опавшей листвы, бурая пыль на ботинках, озябшие пальцы, шорох гравия под колёсами машин и такой знакомый силуэт перед глазами. Чуя почти не изменилась внешне: тот же невысокий рост, рыжие локоны и резкий, слегка надменный взгляд.       У Дазая за плечами несколько кинутых на первом же семестре вузов и пара не совсем легальных подработок. В кармане почти ни гроша. Весь хлеб — это игра на скрипке в местном кафе по вечерам. Он по-прежнему ненавидит этот отвратительный звук, раздающийся под смычком, но едва уловимо находит что-то очаровательное, каждый вечер наблюдая за молодыми парочками, беззаботно тратящими время на ерунду. Взгляд перемещается от них к крепкому бармену, ловко смешивающему напитки за стойкой. Свет от ламп падает на очередной стакан с неизвестной цветной жидкостью, поигрывая на нём бликами. Слушатели каждый раз разные. Это может быть весёлая компания подростков, мимо проходящий зевака с пустым брюхом, красивая блондинистая девушка, постоянно ошивающаяся около бармена или одинокий офисный планктон, зашедший купить себе ужин. Это может быть, кто угодно. Это могла бы быть Чуя Накахара, но она так ни разу и не зашла сюда. После закрытия болтливый бармен бесплатно наливает Осаму пару стопок саке, и они подолгу сидят в полутёмном помещении, перекидываясь пьяными историями.       У Дазая мало чего своего. Только маленькая лачужка на окраине города с прогнившим полом, протекающей крышей, шорохами крыс в каждом углу и прекрасным видом на местное кладбище. Ты как никогда успешен, Дазай, ничего не скажешь.       Чуя Накахара не знает, что такое бедность. Богатый папа с самого рождения одаривал дочь блестящими безделушками, старательно делая вид, какой он трепетный и заботливый отец, а после сваливал куда-нибудь в Штаты, оставляя маленькую Чую с матерью. Женщина всегда отличалась особой красой и каким-то неземным очарованием. Все любили госпожу Накахару, считая её ангелом во плоти, и конечно же та просто по определению не могла быть плохой матерью. Чуя до сих пор отчётливо помнит её бархатный голос, лучистую улыбку, мягкие руки, заплетающие ей длинные рыжие косы. Помнит внезапные звонки отца, крики и ругань, плачущую мать, забивающуюся в угол и проклинающую своего мужа, ухлёстывающего за молодой американкой. Чую бьёт мелкая дрожь, и она пьёт по несколько таблеток антидепрессантов, вспоминая детские годы. То, как мать могла ненароком замахнуться на девочку или схватить дочь за руку чуть ниже плеча и с пришитой к лицу улыбкой сдавливать её до синяков, впиваясь длинными когтями в молочную девичью кожу. Синяков и царапин не было на лице, на запястьях, на шее, ключицах и других заметных всем местах, все нежелательные следы легко можно было спрятать под одеждой. Ссадины болели, а вместе с болью и обидой накапливалась злость. Чуя ненавидела мать. За её слабость, за то, что та не могла сдерживать эмоции, за то, что каждый раз видела в глазах маленькой девочки отражение её отца. Но больше всего Чую злило собственное бессилие, потому как она опускала руки и каждый раз прощала рыдающую, кающуюся перед ней мать, обещающую, что такого не повторится. Женщина обнимала её, прижимала к своей мягкой, тёплой груди, гладила синяки, напевала колыбельную. И Чуя таяла, тонула в этой недоступной нежности притворной материнской любви, давилась слезами от отвращения к самой себе.       Накахара прогуливала школьные уроки, запираясь в мужском туалете. Она приоткрывала окно, садилась на подоконник и, достав излюбленную пачку сигарет, делала спасительную затяжку. Со временем их стало двое. Чуе было обидно отдавать парню лишнюю сигарету, так удачно выкраденную из сумки экономки. Поэтому они выкуривали одну.       В свои пятнадцать Чуя Накахара портила своё здоровье дешёвым табаком, пряча глубоко в сумке спасительные длинные палочки в беленькой распечатанной пачке под шуршащим мешком мятных леденцов, которыми успешно заедала выкуренные сигареты, чтобы избавиться от запаха.       Дазай видел синяки на животе Чуи, когда та потягивалась, и свитер слегка приподнимался, ненароком оголяя светлую полоску кожи. Он не стеснялся комментировать это и даже умудрялся ехидно читать морали. Накахара забавно злилась, говоря, что это не его ума дела и если он так страстно хочет и дальше торчать на уроках без дела, то следующей сигареты не будет. Но она была, всегда. Дазай не жалел Чую, не винил за свои слабости, он принимал её как равную и она как никто ценила это.       В свои девятнадцать Чуя Накахара имеет несколько психических расстройств, а её мать проживает остатки своей беспросветной жизни в больнице для умалишённых.       В двадцать один Чуя снова встречает Осаму Дазая. Он выглядит плохо. Выцветшее лицо, тонкие бескровные губы, растянутые в слабой ухмылке и мёртвые карие глаза, в которых девушка находит отражение себя. Она снова протягивает ему сигарету и парень впервые за долгое время ощущает, как внутри утихает дождь.       В двадцать два Чуя и Дазай живут вместе. У нормальных людей это называется любовью. Дазай чувствует, как Чуя берёт ошмётки его сердца и сшивает тупой иглой, делая грубые, неровные стежки. Для Осаму непривычно чувствовать что-то живое в груди.       Чуя как и прежде необычно одевается. На её голове постоянно красуется какая-нибудь новомодная шляпа, прикрывающая рассыпанные по плечам слегка вьющиеся рыжие волосы. Вне зависимости от времени года руки Чуи всегда обтягивает эластичная чёрная ткань. Дазаю кажется, что ношение перчаток весьма характерно для брезгливых снобов-аристократов.       Они пьют вино, сидя вечером в гостиной, рядом едва слышно потрескивает электрический камин с эффектом живого пламени. За окном проливной дождь барабанит по подоконнику. Дазай, уже изрядно подвыпивший, раскинулся в кресле. Пустой бокал, зажатый между средним и указательным пальцем, опасно покачивается в воздухе.       — Вот скажи, Чуя, ангелам положено быть спасёнными бездушными дамами?       Осаму произносит это с наигранной драматизацией, прижав ладонь к лицу. Накахара морщится, закидывает ногу на ногу и, отпив глоток крепкого красного вина, с громким стуком ставит бокал на газетный столик.       — Ты не ангел, Дазай. С чего это мне делать что-то подобное?       — Ах да, как я мог забыть. Мисс притворное благородство не кинется в пекло ради такого жалкого меня. Если я ангел, то ты наверное бес.       — Сейчас договоришься, я тебе крылья ощипаю.       Глаза Чуи поблёскивают злым огоньком. А Дазай в ответ смеётся, едва не выпуская из рук бокал. Накахара хочет выкрикнуть что-нибудь саркастическое, но вместо этого встаёт с дивана, хватает недопитое вино и вмиг оказывается над Осаму, наклоняется вперёд так, что её колено оказывается между его расставленных ног.       — Что, хочешь на брудершафт? Прости, мой бокал пуст, — Дазай демонстративно покачивает им в руке.       Чуя презрительно цокает и, состроив гримасу, отдалённо напоминающую хитрую усмешку, наклоняется за поцелуем. Выходит рвано и грубо, с привкусом алкоголя. Дазай держит девушку чуть ниже локтя, опуская ладонь и добираясь до запястья, чувствует шероховатую ткань перчатки. Бокал с вином, покоившийся в руке, резко наклоняется, и красная жидкость выливается прямо на белую рубашку, разливаясь бурыми пятнами на чистой ткани. Дазай морщится от неприятного, липкого ощущения холодной влаги на своей одежде и разрывает поцелуй. Чуя в последний момент успевает больно прикусить ему губу.       — Ты не ангел, Дазай. Небеса не любят запачкавшихся, — почти на самое ухо шепчет Чуя и, поднимаясь, покидает комнату, кинув на последок сухое «Приберись тут».       Дазай хочет возразить что-то вроде «Да они и чистым меня никогда не любили», но не успевает. Алкоголь сильно ударил в голову. Осаму шумно и недовольно вздыхает и пытается негнущимися пальцами расстегнуть рубашку. Когда с пуговицами покончено, он стягивает с себя испорченный кусок ткани. Пятно и правда выглядит пугающе. Дазай проводит про себя параллель с уродливыми кровоподтёками и рука рефлекторно тянется к груди, чтобы убедиться, что на гладкой коже нет ран, что Чуя не пырнула его ножом, а всего лишь пролила бокал вина.       Дазай мало что знает о чувствах. Ему нравится целовать мягкие губы, нравится целовать шею и ощущать, как под его губами бьётся жилка. Нравится медленно и томно стягивать перчатки с чужих рук, освобождая светлую кожу, нравится целовать тонкие пальцы, будто руки Чуи это что-то запретное. Нравится смотреть в глаза цвета лазури, нравится зарываться руками в огненные волосы. Нравится. Дазаю впервые в жизни что-то так нравится.       Осаму помнит тот самый первый поцелуй в пропахшем сигаретным дымом туалете. Помнит мятный леденцовый вкус на губах и шёлк волос с запахом шиповника. Помнит, как сравнивал Чую с тонкой свечой, чьё пламя колеблется в застывшем воздухе. Им обоим уже тогда было плевать на навязанную и такую мелочную мораль.       Чуя неуравновешенна, она часто срывается. Вот и сейчас, на пол летят цветастые фарфоровые чашки, тарелки, замысловатые коллекционные статуэтки. Со стола рывком сдёргивают скатерть, падает и разбивается ваза, наполненная ароматными цветами сирени. Дазай буквально чувствует, как нагревается воздух, и сделать лишний вдох становится проблемой. Он не останавливает, не кричит, не накидывается на девушку, не хватает за руки, не даёт отрезвляющую пощёчину. Он наблюдает. Чуя напоминает ему дикое, разбушевавшееся пламя, свободное и стремительно распространяющееся. Ему нравятся эти чистые, дикие, оголённые эмоции, как будто с человека тонким скальпелем сняли кожу, а под ней чёрные сгустки неукротимой ярости. Дазай ловит каждый вскрик, электрическим током проходящий через его тело. Становится жарко, ещё чуть-чуть и картинка перед глазами начнёт плавиться, растекаться масляными красками, а невидимая рука сдавит горло. Тем временем, выбившаяся из сил Накахара шумно дышит, жадно хватая ртом ускользающий кислород. Руки трясутся, ноги предательски подкашиваются, и Дазай едва успевает спохватиться, ловя Чую, перед тем, как та упала бы на холодный кафель, усыпанный острыми осколками фарфора и помятыми веточками сирени. Осаму берёт не сопротивляющуюся девушку на руки и аккуратно несёт в спальню, та утыкается лицом ему в шею и щекочет тёплым дыханием. Он мягко укладывает её на постель, приносит аптечку и принимается обрабатывать мелкие царапины. Накахара наблюдает из-под полуопущенных ресниц, покорно позволяя налепить на себя пару полосок белого пластыря, отвратительно пахнущего медикаментами. Сегодня Дазай будет спать на жёстком диване в гостиной, потому что девушке нужен покой, холодное, отрезвляющее одиночество после гневного состояния аффекта. Осаму уходит и напоследок целует Чую в лоб. Кажется, именно так нормальные возлюбленные желают друг другу спокойной ночи. А Накахара устало шепчет ядовитое: «Ненавижу тебя». Кажется, именно так возлюбленные признаются друг другу в любви.       Дазай знает, что это не любовь и даже не привязанность, это — болезненная зависимость. Осаму чувствует, как что-то начинает гореть внутри него, сначала слабо, а потом прожигая всё естество. И ему хочется вырваться, сорваться, в который раз плюнуть в лицо пресловутой морали, сжать до хруста костей, ощутить пьянящий, доводящий до безумия запах, вдохнуть исходящий лишь от неё одной аромат жизни.       Он обнимает Чую. И вкладывает в объятья столько чувств, сколько способен вложить. У Дазая безумно холодные руки, кажется, что в теле этого человека не бьётся сердце, не циркулирует кровь, он будто мертвец. Осаму буквально видит, как он одевает Чую в пышное платье, украшенное драгоценными камнями, и, поднося зажигалку, поджигает его подол, заставляя плясать, кружить, распространяя жар. Огонь пожирает тонкую ткань, обжигает кожу, оставляя за собой уродливые, ветвистые, болезненно пульсирующие ожоги. Хочется кричать в агонии, но девушка улыбается, заливисто смеётся и страстно продолжает свой горячий танец. Дым, заполняющий комнату, дурманит голову. Каждый вдох даётся с трудом и кажется, что лёгкие разрывает на части. Капельки крови медленно стекают с бледных губ тоненькой струйкой и стеклянными алыми лепестками падают на пол, разбиваясь на крошечные осколки.       Чуя сгорает, он добровольно шагает в пекло и горит вместе с ней. Дотла.