Плохой парень?

      С Сокджином случился грёбаный Чон Хосок. Он вообще проклинает тот день, когда поддался на уговоры друзей пойти в этот клуб, ведь двадцать пять лет это юбилей и с размахом отмечать надо. Все бы хорошо, но до того момента пока Ким не увидел парня, танцующего в центре танцпола: в этом его кожаном комбинезоне, штаны которого так обтягивают накаченные бедра, в джинсовке больше похожей на косуху, этот его прищуренный взгляд. Грёбаный Хосок смотрит так, что внутри все скручивается в тугой узел. И прежде, чем Сокджин что-то понимает, буквы на его запястье горят и обжигают. Потому что долбанное предназначение.       В голове у Сокджина с того дня бегает голый австралопитек с табличкой «кромешный пиздец», потому что Ким с каждым днем все больше узнает свою вторую половинку. А это катастрофа вселенского масштаба. Ибо Хосок — это беззаботная жизнь, клубы каждую ночь, это пьяный угар, литры алкоголя и тонны выкуренных сигарет. И как тот еще не выплюнул свои легкие для Кима загадка большая. У Хосока натура сучья, с которой он вроде как пытается бороться и на лбу горит «Bad boy».       Джин искренне не понимает за что так судьба с ними, они ведь с разных планет. Один с Марса, а второй, судя по всему, со Звезды по имени Солнце, ибо прожженный точно.       Ведь Ким весь такой с тонкой организацией души, но сильный. Борец за здоровый образ жизни: пробежки по утрам, обед по расписанию и вкусная, полезная еда. А готовить, к слову, он любитель.       У них с Хосоком что-то странное. Это не розовая радуга и бегающие по ней пони. Это выездной ад на колесиках, потому что Чон — пороховая бочка, ибо «хён, я люблю тебя» по утрам и нежно, «заебал, не лечи» и хлопок входной двери.       Ким сегодня возвращается с работы домой поздно и первое, что он видит, открывая дверь, пьяное тело валяющиеся на полу в прихожей.       Джин опускается на корточки и вздыхает: «Ебучий Хосок». Последний что-то бурчит и, видимо, встать пытается. Джин еще раз вздыхает и помогает непутевому. Он поднимает его на руки, несет в ванную. А Хосок такой уютный и податливый. И вообще как пушинка, и какой к чертям «bad boy», Сокджин в плечах и то шире. Ким помогает раздеться и набирает воды. Чон разлепляет глаза и смотрит затуманенным взглядом, улыбается так нежно и ладошкой по щеке Сокджина гладит. А у последнего в груди щемит от такого младшего. Ким укладывает его в кровать, а еще плюет на ужин, укладывается вместе с Хо. Главное момент этот не упустить. Тот прижимается теснее и утыкается в шею старшего. Сокджин очень надеется, что утром младший еще будет таким.

***

      Когда Чон утром выходит на кухню, Ким уже завтракает после пробежки и принятого душа. Хосок наливает воды, присаживается напротив и ухмыляется про себя. Долбанный, идеальный Ким Сокджин. Чон думает, что они точно накосячили в прошлой жизни, раз в этой судьба их свела вместе.       — Хосок, долго это будет продолжаться? Давно пора повзрослеть.       — Не начинай, — отмахивается Хо, у него голова болит и ссориться совсем не хочется.       Ким вздыхает и пытается не выдавать раздражения.       — Мне надоело после работы каждый раз встречать в коридоре твое пьяное тело.       — Не встречай, я не прошу надо мной трястись.       В груди Джина колет, и злость все труднее сдерживать.       — Мы с тобой уже больше года живем, ты за это время хоть что-то полезное сделал?       — Хочешь сказать, я на твоей шее сижу?       Они оба знают, надо остановиться, но, кажется, за долгое время накопилось.       — А это не так? — слишком зло кидает Джин.       Злосчастный ящичек Пандоры открыт и назад дороги нет.       — Ой, вы посмотрите на нашего святошу Ким Сокджина. Что так боишься быть похожим на своих родителей?       По самому больному. Хосок знает это, знает, но остановиться не может. Ким вздрагивает, а память уже беспощадно бросает картинки непутевого детства с пьющими взрослыми, которым было плевать на ребенка под боком, эти бесконечные собутыльники и драки. Джин закипает.       — Повтори, — четко проговаривает он и смотрит в упор хлестко.       А Чон понимает, переступил черту. Но назад повернуть уже не может.       — Как бы ты не старался, ты все равно будешь на них похож.       Сокджин срывается с места и бьет в лицо не щадя, метка жжется так, что кажется будто раскаленный металл прикипел к запястью. Но у Джина пелена перед глазами. Он хватает Чона за грудки и встряхивает. Тот не висит безвольной куклой, он бьет Джину в живот и проезжается кулаком по скуле. И, возможно, они поубивали бы друг друга, но боль от букв на коже становится нестерпимой в разы, метки кровоточат и это отрезвляет немного.       — Пошел вон из моей квартиры! — кричит в сердцах старший. — Не возвращайся!       — И не вернусь!       В груди болит до ярких вспышек перед глазами. Сокджину кажется будто он задыхается. Он бы взял нож и вырезал имя вместе с мясом, но вместо этого он громит все вокруг и падает среди обломков и осколков, весь сам такой поломанный. А в голову приходит дурацкая и нелепая сейчас мысль: «Ему так же больно сейчас?». И тут, видимо, без операции уже не обойтись, так глубоко сидит в душе Хосок.       Джин слышит скрип входной двери и видит своего младшего, он похож на нашкодившего щенка с поджатыми ушами и невинными глазами и почему-то от сердца отлегает. Гребаный Чон Хосок. Он подходит к сидящему на полу старшему, ложится рядом и кладет голову на колени. И вроде бы злиться на него нужно, но ящичек уже закрыт. А последствия? Да, черт с ними. Джин зарывается пальцами в мягкие волосы младшего, а в груди опять щемит, когда тот поднимает взгляд и еле слышно шепчет: «Прости».       Сокджин подминает его под себя и шепчет в приоткрытые губы: «Заслужи». А Чон улыбается, потому что такой хён ему нравится больше. Он раздвигает ноги, обвивает бедра, цепляется за широкие плечи руками и жмется сильнее. Джин целует грубо, выказывает свою обиду за брошенные Хосоком слова. Прикусывает и без того разбитую губу, а потом сжаливается и зализывает раны.       Он опускается к шее поцелуями. Оставляет на ней красные метки, которые точно будут не одну неделю сходить и напоминать об этом дне.       Хосок выгибается и стонет в голос, подставляется под поцелуи и тонкими длинными пальцами цепляет край домашней футболки хёна, тянет ее, снимая. Сокджин отстраняется и тоже снимает с них ненужную одежду, а после снова поднимает на руки Хо и несет на кровать в спальню.       Чон принимает ласки, размякает в руках хёна. Сокджин дрожит, ибо трепетный и нежный Хосок — это удар ниже пояса. Младший прижимает Кима спиной к кровати и поцелуями спускается все ниже.       — Позволь мне заслужить прощение, — и, черт возьми, от этих похабных слов и шаловливого взгляда Киму выть хочется. Блядский Хосок.       А последний склоняется над пахом и целует возбужденную плоть. Обхватывает головку губами и втягивает щеки. У Джина стон гортанный и искры из глаз. Хосок отсасывает так, что «завидуйте, у меня самый охрененный парень».       Чон отстраняется, поднимается и садится на бедра хёну. Из тумбочки он достает заветный тюбик. И подготавливает себя сам, а старшему окончательно сносит крышу от вида Хосока сверху, тот медленно насаживается, дышит через раз и глаз не отрывает от сокджиновых. Их пальцы сплетаются, Хосок двигается нарочито медленно, сводит с ума, дразнится. Сокджин приподнимается, целует нежно, зарывается пальцами в волосы. От рук Чона расходится тепло по телу, а заветные буквы больше не горят, а только греют запястье.       Джин обхватывает член Хо и двигает рукой в рваном ритме, а после того, как они почти одновременно доходят до разрядки, падают на кровать и пытаются отдышаться.       Чон прижимается к груди Джина и мурлычет.       — Я заслужил прощение?       Ким закатывает глаза, прижимает крепче к себе и шепчет: «Дурачок».       И оба думают, что может и не так уж сильно судьба с ними ошиблась.