Наш Камелот

Первая половина следующего дня прошла незаметно. Погода держалась по-прежнему яркая и солнечная, а читка сценария настолько увлекла Бенедикта, и, по всей видимости, других актеров и сценариста, что запланированное время пролетело очень быстро. Около половины шестого он уже ехал в своей машине домой, хаотично думая, на удивление самому себе, что же ему надеть. «Может пиджак? Или это слишком официально? Мы все-таки друзья детства, какими только чумазыми друг друга не видели. Но спортивный костюм надевать тоже не вариант, я же не какой-то футбольный хулиган. Господи, почему я вообще так из-за этого суечусь? Ну, дожили. Переживаю из-за внешнего вида», - Бенедикт ухмыльнулся. Ему хотелось предстать перед Айрин в лучшем свете, а, как говорится, встречают-то по одежке. Оказавшись дома, он уже решил остановиться на обычной льняной рубашке и джинсах, но теперь другие мысли начали занимать его ум. «А не подарить ли ей цветы? Да ну нет, я же не собираюсь ей признаваться в любви, мы просто обычные старые друзья. Возможно, у нее вообще есть парень, а я этим буду ее смущать. Нет», - подумал он, застегивая пуговицы на рубашке. Взглянув на часы, Бенедикт понял, что пора уже выезжать. Айрин жила в Кенсингтоне, и в это время суток, когда все люди возвращаются с работы, могли бы быть пробки. Застряв-таки на недолгое время в тянучке, Бенедикт смог полюбоваться любимым городом. Как же он все-таки прекрасен такими летними вечерами. Заходящее солнце окрашивало все в приятный бронзовый оттенок, а расслабленные лондонцы не спеша шли по своим делам. Мамы с детьми, влюбленные парочки, школьники, пожилые люди – все наслаждались такой прекрасной погодой. Из открытого окна машины доносились звуки уличной музыки. Такими вечерами самый раз проводить время в какой-то приятной компании. Подъехав под дом Айрин, Бенедикт вышел из машины и решил подождать ее снаружи. Девушка не заставила себя ждать. Без врачебного халата и повязки она была еще более обворожительна. На ее лице не было выражения озабоченности, Айрин улыбалась в полный рот и явно с таким же нетерпением ждала встречи, как и сам Бенедикт. Милое зеленое платьице подчеркивало всю глубину ее карих глаз. В детстве никто не называл Айрин красавицей, да и сейчас ее нельзя было назвать девушкой с обложки. У нее не было пухлых губ или умопомрачительно длинных ног, но что-то в ее внешности привлекало. Когда она говорила, то становилась прекрасной. Еще с детства он помнил, с каким интересом ее рассказы слушали соседские дети. -Привет, Бен! – воскликнула она и подбежала к нему, чтобы обнять. Сегодня у нее были другие духи – такие легкие, нежные, под стать ее радостному и беззаботному настроению. -Привет-привет, Айрин. Отлично выглядишь, - не смог удержаться он. -Спасибо, ты тоже, - с улыбкой сказала она. – Как твоя нога? -Ну, уже получше, если не считать тот факт, что иногда мне приходится ходить, как Квазимодо. -В таком случае ты бы прекрасно смог бы пройти пробы на эту роль! – давясь со смеху, сказала Айрин. Добравшись до ресторана, они, прежде всего, заказали себе выпить. Просто грех было отказаться от бокала хорошего просеко таким вечером. -Ну что, пожалуй, выпьем за встречу? – поднял бокал Бенедикт. -За встречу, - отозвалась Айрин. Слово за слово, и они разговорились. Все эти годы Айрин усердно трудилась, дабы исполнить мечту своей жизни и стать высококлассным врачом. Ее жизнь шла размеренно и постепенно, в отличие от того, что пережил за это время Бенедикт. Из обычного, так сказать, широко известного в очень узких кругах актера, он стал звездой первой величины. Небывалый успех свалился на него как гром среди ясного неба и с этим, он в этом смущенно признался Айрин, сам до сих пор не смог свыкнуться. -Знаешь, мне всегда было интересно, - сказала Айрин, - как ты умудряешься запоминать такие длинные монологи для своих ролей и так точно и умело их произносить? Потом все эти цитаты и образы актеров не напрягают тебя после того, как ты уходишь со съёмочной площадки? -Знаешь, - задумчиво ответил Бенедикт, - такие сцены длинных монологов мы можем снимать днями, а там уже, хочешь-не хочешь, запоминаешь свою речь. А от образов в не рабочее время приходится ограничивать себя. Ну, это то же самое, что ты после долгой смены научилась не думать о больничных халатах и болезнях, - криво улыбаясь, закончил он. -А ты помнишь, - вдруг вспомнила Айрин, - как в детстве ты хотел стать хирургом? После того, как мы нашли в библиотеке твоей бабушки книжку «Суббота» Йена Макьюэна? -О, да. Но это было так давно. Сейчас я могу сыграть любую профессию в мире, - с усмешкой ответил Бенедикт. Пока они вспоминали прошлое и обсуждали свои планы на будущее, на город тихо опустилась ночь. За увлекательной беседой и вкуснейшими блюдами Бенедикт даже не заметил, как изрядно выпил, пока не настало время уходить. Поднимаясь из-за стола, он заметил, что и Айрин была тоже уже не в лучшей кондиции. Придется вызывать кэб, так как в таком состоянии не хватало еще сесть за руль. Выйдя из ресторана, они первым делом почему-то обратили внимание на ночное небо. Оно было все в звездах. Такое редко увидишь в большом городе, особенно если это одна из самых густонаселенных столиц мира. -Боже мой, Бен, посмотри на эти звезды. Как в Уитби, помнишь? - запрокинув голову вверх и опершись о руку Бенедикта, чтобы не упасть, восхищенно сказала Айрин. -Да, только там я помню такие ночи, - ответил он. -Знаешь, я не хочу, чтобы эта ночь сейчас заканчивалась. Давай отправимся гулять по городу, - глядя на Бенедикта своими затуманенными глазами, сказала Айрин. Он не мог не согласиться. Раздобыв в каком-то круглосуточном магазине бутылку дешевого виски, они отправились в путь. Выйдя на Лексингтон-стрит, они неспеша пошли в сторону Пикадилли. По-прежнему, крепко держа его под руку, Айрин вдруг произнесла: -Мне это все напоминает фильм «Полночь в Париже». Кажется, что где-то сейчас из-за угла выйдет Хэмингуэй или какой-нибудь другой известный писатель. Эта ночь слишком волшебна. Он не знал, что ей ответить. Бенедикт чувствовал то же самое, и поэтому просто молча шел рядом. Пройдя Пикадилли и огни его огромных рекламных экранов, они вышли на Риджент-стрит. Ему было так легко с ней. Они разговаривали на все самые различные темы: от кулинарии до внешнеэкономических проблем. Казалось, слушать ее можно было часами. Считается, что девушка может быть либо умной, либо красивой. Другого не дано. Но она соединяла в себе все эти черты – глядя на то, с каким вдохновением и блеском в глазах Айрин высказывает свою точку мнения, от нее не хотелось отрываться. Она была из тех собеседников, которые могут обсудить любую тему, при этом не только хорошо высказывая свое мнение, но и умея слушать. Миновав Сэнтджеймсский парк, они оказались прямо у берегов Темзы и здания Парламента. Вид был ошеломляющий. А они изрядно пьяны. Этот прекрасный момент прервала Айрин: -Бо-о-оже, как же. Я. Натерла. Ноги, - уже заплетающимся языком сказала она. -В таком случае, вас придется нести, мисс, - с этими словами Бенедикт неуклюже подхватил девушку на руки. -Да что ты творишь, Бенедикт Кукумбербэтч! – передразнивая его, завизжала Айрин. -Мне придётся отнести тебя домой, ты изрядно набралась, Айрин Окхарт. Сейчас словим кэб, - улыбаясь, сказал Бенедикт. Неподалеку как раз оказался свободный черный Остин. Через 10 минут они уже стояли под подъездом девушки. В кэбе она сняла эти надоевшие неудобные ей туфли, поэтому сейчас стояла босая, опираясь о стену дома. Тут она произнесла: -Бен, а давай ко мне на чай. Покажу тебе свою коллекцию картин. Да и спать особо не хочется. Представляешь, у меня есть подлинная картина Моне! Это предложение его даже удивило. Такая фраза, как «попить чаю», стара как мир. Но они же просто старые друзья, не больше. Все же он тоже не хотел еще с ней прощаться. Да и все-таки интересно взглянуть на работу Моне, хе-хе. В итоге он согласился. Провозившись с открыванием двери, они оказались в квартире Айрин. Она была небольшая, но очень уютная – прихожая переходила в зал-студию, соединенную с кухней, которая была исполнена в приятных пастельных тонах. Было видно, что здесь живет девушка. Пока Айрин ушла переодеваться, Бенедикт детальнее осмотрелся. На стенах висели семейные фотографии, повсюду были картины и сувениры из разных стран – деревянные маски из Африки, красивый стеклянный турецкий светильник. А на полу он увидел ту картину, о которой говорила девушка. Это был небольшой фрагмент известной картины «Кувшинки» Клода Моне. Считалось, что эти экземпляры были утрачены. Тут из-за спины Бенедикта вынырнула Айрин, чем изрядно его напугала. Она уже успела снять с себя остатки косметики, и была по-домашнему одета в простые штаны и майку. -Представляешь, мне ее подарили на работе. В честь тридцатилетия. Я совсем такого не ожидала, даже расплакалась. Я никому не говорила, что это мой любимый художник, - глядя на картину, сказала она. -Она ведь стоит сумасшедших денег, - сложив руки на груди, сказал Бенедикт. -Вот поэтому-то я и плакала, - усмехнувшись, сказала Айрин. – Я даже никогда не могла подумать, что у меня будет эта картина. Теперь все никак не могу найти место, куда ее повесть. Такое чувство, что нужно расчистить всю стену, чтобы только она одна была центром внимания. Как в музее. Пока Бенедикт продолжал рассматривать картину, Айрин отошла приготовить им что-нибудь выпить и перекусить. Алкоголь они решили больше не употреблять, потому что за сегодня с них было достаточно, но кто запрещает им выпить мохито с небольшим количеством рома? Они решили посмотреть фильм. Пока Айрин была занята готовкой (насколько это было возможно с количеством промилле алкоголя в ее крови), Бенедикт принялся выбирать фильм. Как раз, когда он остановился на какой-то ненавязчивой комедии, Айрин подоспела с закусками. С большим увлечением они принялись поглощать еду за просмотром кино. Вот так вот они и сидели рядом на диване – люди с разными жизнями, разными судьбами, но с общим прошлым. Айрин положила голову ему на плечо. И тут он, на свое личное удивление, сказал Айрин: -Давай съездим в Уитби. Я так давно там не был, и скучаю по этим местам. Отдохнем от всей этой городской суеты. -З-зачем? – встрепенулась Айрин. Ох, это явно было лишним. Они не какая-то там парочка, чтобы разъезжать вместе. -Я… Хотел просто взглянуть на город из своих воспоминаний, навестить те места, где давно так не был. Это было лишним, прости. Это все алкоголь, - чуть ли не покраснев, сказал он. -Бенедикт, я не хотела тебе этого говорить, но… Я замужем, - тихо сказала Айрин. -Что?! – с недоумением воскликнул он. – Ты замужняя женщина, а я сейчас сижу в твоей квартире и провожу с тобой ночь, пьяный в хлам?! Я не из тех, кто любит наставлять рога. -А ты что, собирался переспать со мной?! – подскочив с дивана, крикнула она. -Да нет, боже мой, нет! Но мужья бывают разные, твой благоверный мог бы просто меня не так понять. А как я вообще должен был догадаться, что ты замужем, если ты меня позвала к себе домой?! -Мы с ним уже полгода не живем вместе, после ссоры, - ответила Айрин. И тут по ее лицу потекли слезы. Девушка просто стояла посреди своей уютной квартирки и плакала. Бенедикт не знал, что делать. Он молча подошел к ней и обнял. Через некоторое время она продолжила: -Я не хотела тебе этого всего говорить, не хотела рассказывать, через что прошла. Мне хотелось в твоих глазах выглядеть такой же счастливой девочкой Айри, как в Уитби. Тебе не нужно было знать про все мои беды. Я вышла замуж пять лет назад, в наших отношениях с Аттикусом все казалось прекрасным, пока мы не решили завести ребенка. На протяжении нескольких лет у нас ничего не выходило. Мы пробовали искусственное оплодотворение, другие методы – ничто не помогало. Эта проблема давила на меня изо дня в день, я не могла спокойно смотреть на мам с детьми и беременных женщин. Как иронично – врач-репродуктолог, который не может иметь детей. Он, казалось бы, и поддерживал меня, но что-то в его взгляде каждый раз обвиняло меня. На этой почве мы с Аттикусом начали ссориться, было очень тяжело. Мне становилось все хуже, он начал весь погружаться в работу, я старалась тоже набрать как можно больше дежурств, чтобы не оставаться дома наедине со своими мыслями. А в один совсем не прекрасный день, после громкой ссоры из-за пустяка, я просто не выдержала всего этого, собрала вещи и уехала. Мы по-прежнему женаты, но пока что я не готова его видеть. С того момента я сняла обручальное кольцо и ношу его на цепочке. Бенедикт стоял ошеломленный. Как эта женщина смогла уже пережить столько горя, и при этом не подавать виду? Из ее сегодняшних рассказов, он нарисовал в своей фантазии ее спокойную и размеренную жизнь, но все оказалось совсем иначе. Он не знал, что делать. Держа в объятьях такую хрупкую Айрин, ему хотелось оградить ее от всех этих бед. Увидеть снова беззаботную улыбку на ее лице. -Айри, - он назвал ее так, как называл в детстве, - не терзай себя. Я с тобой. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Давай я отведу тебя в спальню, заварю теплого чаю. Это поможет. Она кивнула в ответ. Накрыв девушку одеялом, он собирался выйти, как тут Айрин произнесла: -Бен, пожалуйста, не уходи. Останься со мной. Он присел на край кровати. -Но ты же… - начал было он. И тут Айрин резко притянула его к себе и поцеловала. Бенедикт был ошеломлен такой неожиданностью, но ее руки уже крепко обнимали его спину. На какой-то короткий миг ему показалось, что в этом мире нет никого, кроме них двоих. Но тут он опомнился. Как можно осторожнее он отстранил девушку от себя. -Бен, прости. Мне так давно не хватало человека, рядом с которым я могу быть просто собой. Не примерной женой, не врачом, а просто собой. -Айри, это все алкоголь. Тебе лучше выспаться. Не переживай, я никуда не уйду. Бенедикт лег на кровать и притянул ее к себе. Айрин легла ему на грудь и по-детски подтянула под себя ноги. Он тихо сказал: -Спи и ни о чем не думай. Я рядом. Через несколько минут дыхание Айрин стало ровным, черты ее лица разгладились. Она крепко спала. А Бенедикт еще долго лежал без сна, гладя ее волосы. Сейчас, наедине со своими мыслями, Бенедикт, как мужчина, жалел, что отстранил ее от себя. Эта его часть хотела целовать Айрин, чувствовать каждый миллиметр ее кожи. Но это было не правильно. Какими бы тяжелыми отношениями не были у Айрин с мужем, Бенедикт не хотел становиться именно той причиной, по которой в их браке с Аттикусом будет поставлена точка. Но вопреки убеждениям разума, его сердце говорило что-то совсем другое.