Боль и удовольствие

В конечном итоге, боль – просто еще один язык, один из многих, на котором разговаривает наше тело. Боль и удовольствие – это два самых простейших, самых глубоких и противоположных по смыслу ощущения. У большинства. Но не у меня. И не у него. Мы тянемся к тому, чего нам так не хватает, но сидим в своей зоне комфорта, довольствуясь минимумом. Хорошо, если не знаем о максимуме, плохо – если познали его. Что не хватает тебе, Портман, в твоей счастливой жизни? Это смешно, но я знаю ответ. Это смешно, правда смешно. Так смешно, что я даже не могу его ударить, хотя хотел. Мышцы рук сковало в предвкушении сочного удара в челюсть, потому что слов он не понимает. Я просил меня не трогать. Я сделал все, чтобы этот ублюдок даже не появлялся на пороге моей комнаты, а он все равно здесь, долговязый, нелепый, лишний. Он назвал лишним меня, и это слегка меня задело. Он назвал меня закомплексованной истеричкой, а я просто захотел заткнуть его. Но я был добр, я предупреждал. Я терпел. Как и его дед, он не мог не бесить, не лезть не в свое дело, не мог существовать, не пытаясь выяснить, почему мне так нравится существовать в одиночестве. Тогда Блум спасла меня, но сейчас это не работает, хотя за ужином она старалась, как могла. Готов был спорить, что отстегнула она свои ботинки не просто так. Спорить, впрочем, не с кем, не скажешь же остальным о местонахождении ее ноги. Думаю, что я устал где-то после «королевы драмы». Я отвечал, подначивая его – фантазия на оскорбления у этой особи портманского рода был чуточку поинтереснее, и не все слова мне были знакомы. Но это создало у него обманчивое впечатление того, что мне словно бы есть дело до него и его шила в заднице. И вот это, кажется, меня достало. Или, может быть, эти жабьи глаза, которые разглядывали меня с превосходством. Или нарушение личного пространства. Или мне просто стало скучно. Какая разница. Его тощее горло отлично легло в мою руку. С ним даже нельзя подраться, сломается в первую же секунду. Я ждал чего-то похожего на изумление, но не этого. Не уверен, что мне было до того момента знакомо подобное выражение, но ошибиться было невозможно. Ему не хватало воздуха – тут я не собирался пользоваться полумерами – но ему это нравилось. Задыхающийся и стремительно краснеющий, он сбил меня с толку. На несколько секунд. Предположения о его странном поведении множились в моей голове, и я довольно быстро прикинул, чего так не хватает такому золотому мальчику, как Портман. И чего у него так много, что аж тошнит. Это развеселило меня. Я откинул его от себя, потому что не помню, когда мне действительно было так смешно. Когда у тебя есть только боль, ты мечтаешь об удовольствии. Или не мечтаешь, но под сывороткой правды сказал бы именно это. Но когда в тебе слишком много удовольствия, оно больше не радует. И нужно что-то новое, что-то сильное. Боль. А мне смешно. Во мне много боли. Если бы можно было отдавать ее просто так, я бы вылил ее всю на Портмана. Забирай. Забирай и проваливай, потому что мне не нравится то, что мы похожи. А мы похожи. Боль понижает планку, и я ненавижу бороться с телом. Боль понижает планку, и мне достаточно чего-то простого, вроде прикосновения, чтобы завестись. Но удовольствие, оно ведь словно наркотик, убивает чувствительность, и нужно что-то экстра, что-то выше. Нужна боль. Мы на разных чашах весов, но мы похожи. Мы за пределами нормальности. И мне не нравится это местоимение. Нас нет. Есть Портман, извращенный ублюдок, дерзкий, бесполезный, тощий, болезненный и излишне самоуверенный. Есть я. Ах черт, не нахожу других эпитетов для себя. Вот, точно, тощий можно исключить. Но все остальное еще не делает нас союзниками против нормальности. А он дышит, как слон, но все равно не уходит. Валяется на моем чистом полу, пялится. Если честно, я совсем немного озадачен, потому что его дед был прямо образцом нормальности. Это корень нашего конфликта, и я не могу так сразу перестать проецировать ту же ситуацию на этого Портмана. Конечно, он похож. Более издевательская версия, лишенная какой-то самодостаточности, связанной с телом. Но взгляд у него другой, дикий? Я не могу просчитать ни единого хода. Я разглядываю его лицо, но на нем маска даже лучше моей. Боль – это то, чего ты так желаешь, Портман? Тебе стыдно за то, что ты так чертовски развращен, что только боль заставляет тебя испытать это? Допустим, мне тоже. Мне это видится слабостью. Поэтому я гоню всех к чертовой матери. Тело не всегда слушается разума, и мне не нужно позориться таким образом. - Какого черта тебе нужно от меня? Я говорю с ним как с психически неуравновешенным, но меня больше беспокоит невозможность просчитать. Черт с ним, тащись от боли, мне плевать, но не в моей комнате. Его ухмылка не фигурировала ни в одном из возможных вариантов в моей голове – что веселит его? То же, что и меня? Но я не давал повода. Он не мог этого увидеть, не мог узнать. Я защищаю это всеми силами. То, почему я так слаб. Он об этом не знал. Моя рука немного ноет, а все его лицо в крови. Не знаю, что он там собирался сделать со мной, да и не хочу знать. Хотел боли – пожалуйста, надеюсь, болит достаточно сильно. Уже сидит, капает на мой чистый пол. И не уходит, да что же это такое. Мне приходится присесть на корточки, чтобы он прочел просьбу уйти не только в моих словах, но и в моем лице. Я не уверен, цел ли его нос, или же я сломал его в своей рефлекторной защите, но мне непонятно, почему он опять ухмыляется. Что я делаю не так? Ему нужна не такая боль, не удары, я бы видел, тогда какого черта его задница все еще занимает пространство в моей комнате? А я не могу уйти, это фактически моя крепость. Лучшим выходом будет просто его проигнорировать. Я не могу найти лучшего способа избавиться от него. Обычно людям хватает демонстрации ярости, особо настырные слушаются боли. А этот нет. Я в замешательстве. Я не знаю, что он сделает в следующий момент. Я вообще не уверен, что это Портман, а не какая-нибудь тварь. Мы все так поголовно поверили, а вот сейчас я напрягаюсь. Отворачиваюсь к столу. Тут есть ножницы, есть нож. Главное – не допустить его к остальным, а мне плевать, что со мной будет. В какой-то мере он прав. Я лишний. По многим причинам. Стоять спиной нервирует. Я привык планировать, привык просчитывать, а я его даже не вижу. Если это тварь, ничто не мешает ей вогнать нож в спину. Я вообще-то не пробовал в такой ситуации пытаться нанести ответный удар, кто знает, сколько я вообще проживу в таком состоянии. Нужно повернуться, но если это Портман, дефектный, но настоящий, то он не уйдет никогда. Ставлю знак равенства между опасностью от твари и назойливостью Портмана. Внутри меня не страх, одно только бесконечное раздражение. Мои руки движутся быстрее, чем соображает мозг. Я очень долго тренировался. Очень долго запрещал даже думать об этом. Мне это даже больше не снится. Без вариантов. Любая попытка тронуть меня, и я отвечу ножом в любую доступную часть тела. Я даже не знаю, Портман это или тварь, я отвечаю рефлекторно, потому что меня нельзя трогать. Нельзя. Звон ножа приводит меня в легкую панику. Остаются ножницы, но и их он отбивает так, словно всю жизнь занимался боевым искусством с чем-то острым. При этом он слишком худ, чтобы пытаться вступать в драку, и мне удается поднять локоть под его подбородок с максимально возможной скоростью. Не надо меня трогать. Не надо. Он не понял этого на английском, не понял на языке боли, а у меня не осталось больше способов сообщить, кроме как убить к чертовой матери. Это нетрудно. Трудно потом объяснять. Смерть знакома мне, и я прекрасно знаю, что после нее есть что-то получше всего этого дерьма. Она меня не забирает. Я ей нужен. Жаль. Я разрываюсь между желанием выкинуть его из окна и добраться до ножа. Желание убить его очень слабое. Уйдет – хорошо, нарвется – тоже неплохо. Мне плевать, каким способом он исчезнет из моей жизни. Я вдруг думаю, что могу довести до него похожее сообщение. Он на пути к разгадке моей тайны, а я уже раскрыл его. Могу довести ее до сведения остальных в этом доме. Могу продемонстрировать. Смотрите, у Портмана встает, когда я его душу. Новость века. Еще пару десятков лет будет обсуждаться. Я испытываю что-то похожее на глубокое моральное удовлетворение, не собираясь разжимать руку на его горле. А он даже не пытается ее разжать. Бледнеет. Синеет губами. Но не пытается. Дело не в боли, дело не в нехватке воздуха, это не возбуждение, это что-то странное. Я не знаю, что им правит. Но хочу ли я давать ему шанс жить, чтобы это объяснить? От одной мысли, что он попытается меня потрогать, я лишь сильнее сжимаю руку. Одной не хватает. Надо вторую. Я мешкаю. Но черт, что же это за патология в нем? Как он может контролировать руки, которые двигаются при смертельной опасности сами по себе? Тварь. Не в том значении, нет, просто тварь. Я должен сделать вид, должен сохранить лицо. Но это невозможно, и я проигрываю, потому что его руки контролировались лишь для того, чтобы найти эту брешь во мне. Мне приходится его отпустить, чтобы убежать, чтобы не позволять ему и дальше этого делать. В моей голове моментальный туман, потому что от его рук на моем животе мне почти плохо. Не нужно меня трогать, я слишком долго не ощущал ничего подобного. Хотел бы я выглядеть невозмутимо, но не могу, могу лишь искать стремительные способы успокоиться. Хочу убить его. Хочу уничтожить. Хочу. Нет. Я должен просто выкинуть его отсюда, жаль, что ближе дверь, а не окно. В нем едва ли пять десятков килограмм, мне не составляет никакого труда его поднять. Он размазал кровь по лицу и рукам. Сопротивляется. Я готов вытолкнуть его даже ногой, но он чрезвычайно вертлявый, как назойливый таракан. Я отбиваюсь. Он наступает. Его усмешка выглядит даже слишком победоносной. Я думаю только о том, чтобы стереть ее к чертовой матери, чтобы прекратить это сумасшествие. Как заставить его забыть о том, что я так прячу? Даже если он не забудет, а выйдет и расскажет, вряд ли ему кто-то поверит. Я сделал все, чтобы мое имя не ассоциировалось ни с одним видом человеческих отношений. Ни на сантиметр. Мне больше некуда отступать. Дальше только стол, а потом и окно, закрытое. Можно ли пробить Портманом эти старые стекла? Я постараюсь. Но мне никак не перейти в атаку, он в опасной близости от меня, и меня это бесит. Но я бессилен. Не могу достать его, не могу оттолкнуть, не могу выкинуть отсюда, потому что он слишком хорошо пользуется своей ловкостью. Он ускользает от любого удара, любого захвата, но не пытается бить в ответ. Он пытается добраться до меня. Обойдется. Мне удается схватить его за шею и дать импульс в сторону стола. Надеюсь, он разобьет все лицо о все мои банки. Надеюсь, он исчезнет. Проткнет мозг осколком от банки. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что так просто победить меня, что на самом деле я жалок. Ему проще. Удовольствие уже не правит им. Я перед ним бессилен. В какой-то момент это похоже на танец, а не драку. Мое равнодушие к нему исчезает. Я не уверен, что я хочу с ним сделать, но хочу, и это хочу очень сильное, нестерпимо сильное. Мне нужна хотя бы пара секунд, чтобы понять, что происходит. Он дает их мне, или себе. Я шарю взглядом по его лицу. Он хотя бы не ухмыляется. Между нами пропасть в десятки лет, в сам смысл наших жизней, но мне никак не избавиться от досады. Он ведь понял. Действительно понял. Я был уверен, что это невозможно. Портман хотел что-то сказать. Его губы даже шевельнулись, и я был заинтригован. Я забыл, что вначале он явился сюда выяснять отношения, которых даже не существовало. Он напоминал пьяного – может быть, я слишком сильно ударил, и он плохо соображал. Меня бесила его неуверенность. Пришлось сжать рукой его скулы, чтобы он уже ляпнул то, что собирался. Он посмотрел на меня так, словно всю жизнь об этом мечтал. - Что? – нетерпеливо прошипел я. - Еще. Три буквы сложились в единый выдох. Я почти был готов усмехнуться. Нет. Он закрыл глаза. Закрыл чертовы глаза и откинул голову, чтобы мне было удобнее его душить. Он серьезен. Я этого хочу. Зачем скрывать? Так что да. Но на этот раз я делаю это медленнее. Я ищу то, что превращает его в непонятное для большинства людей существо, причину того, что это открылось мне и только мне, в этом не приходилось сомневаться. Он вытягивался под моей рукой, ложился на чертов стол, вцепился в него, лишь бы не позволять инстинкту самосохранения управлять телом. Я могу положить его. Могу сделать с ним все, что захочу. Он даже не пытается дышать, ускользая в то предобморочное состояние, которое всегда сопровождает смерть. Но я уже не хочу его убивать. Хочу понять, насколько сильно он ебанутый. Настолько же, насколько и я? Отпускаю его, а он разочарованно стонет, словно его цель была сдохнуть под моими руками. Это льстит. Но одной мне все равно не хватит сил, даже если его шея такая тощая. Хочешь умереть – падай со скалы, не надо делать меня монстром в глазах других. Во всяком случае, не страшнее того, кем я и так уже являюсь. А он даже не пытается сбежать. Разлегся на моем столе, ничуть не беспокоясь его нестерильности, не волнуясь за банки, за куклы, и мне приходится признать, что в нарастающей гематоме и размазанной по лицу крови он выглядит на столе весьма органично. Как одна из моих кукол. Я мог бы достать его сердце. Предпочитаю делать это скальпелем, меня увлекает сам процесс ювелирной работы, несмотря на пульсирующую кровь, которая привлекательно тяжела на запах, полна железа. Могу доказать ему, что умирать на самом деле страшнее, чем он думает. Его бьется так сильно, так быстро под моей рукой, а ему просто интересно наблюдать за мной. Я уверен, что он будет испуган. Очень испуган. В моей руке хватает сил, чтобы нивелировать пространство тела и оставить лишь реальность сердца. Не знаю, как это больно, мыши обычно пищат, а кошки орут. Портман молчит. Но молчит не просто так, а с напряжением, и глаза его краснеют, наполняясь полопавшимися сосудами. Давай же. Я не верю в твои игры. Убирай мою руку. Со смертью нельзя играть, а я ее представитель. Его руки дрожат мелкой дрожью, а тело свело в судорогах. Я волнуюсь, потому что не собираюсь касаться его сердца в действительности. Я не понимаю, почему он не защищается, это же естественно, любое существо запрограммировано жить и бороться за нее. Отпускаю, потому что с каждой новой секундой яснее не становится. Его тело абсолютно безвольно, что не скажешь о мгновении до, и меня это начинает привлекать. Опасно привлекать. Не знаю, что еще с ним сделать. В нем есть вообще страх? Во мне есть. Из-за него я сделаю все, чтобы никто меня даже не дотронулся. Но вместо того, чтобы сломать ему предплечье, я просто стою и смотрю, как его рука оказывается в районе моего живота. Пока на свитере, впрочем, но и этого я не выношу. Я должен его отбросить, выгнать, но не могу. Я почти уважаю его. Он кажется чертовски хрупким. Я был уверен, что его можно сломать в рекордные сроки, но нет, я пытался. Он гнется, но не ломается. Он не может быть внуком Эйба, не в своей извращенной реальности, в которой существую и я. Не понимаю, почему все еще позволяю ему себя трогать. Почему я залезаю на свой же стол. Почему я над ним? - Ты так же болен, как и я, - Портман смеется хрипло, как сумасшедший, и он так подходит мне. На его шее уже темнеют синяки от моей руки, и он трогает их и давит снова, приходя в какой-то неестественный восторг. – Я это знал, я так мечтал. Я перестаю что-либо понимать. Я не могу сохранять спокойствие дольше нескольких секунд. Это то, что так нужно моему телу, это то, чем можно меня контролировать, но я не то, чтобы разочарован своим проигрышем. Портман имеет на это право. После всего, что он с такой легкостью вынес. Привет, Портман, я не тот, кто тебя так восхищает. Я не страдаю склонностью к жестокости. Она – часть меня, но я почти не использую ее. Я полон равнодушия. Мне плевать, что будет завтра и было вчера, я занят лишь тем, чтобы убить это стремящееся к прикосновениям существо внутри себя, которое так легко завести. Которое дико жаждет кого-нибудь так много лет. Эта часть меня не могла существовать в петле, и мне пришлось скрыть ее, и со временем из опасности она превратилась в слабость. Я попал в петлю на высоте этой природной активности, и она не угасает с каждым днем, а лишь растет, культивируемая мое1 борьбой с самим собой. Правда в том, что я жажду секса, любого, абсолютно любого, с кем угодно, и от малейшего прикосновения я больше не могу быть собой. Каждый день я схожу с ума, проигрывая телу, потому что тело обладает большей площадью, чем я. Я – всего лишь танец импульсов между нейронами, и если они хотят секса, то я не могу это прекратить. И все же я не понимаю, что ему нужно от меня. Я жду, что он скажет мне. - Я так давно мечтал о тебе, - повторил он, глядя на меня своими сумасшедшими нечеловеческими голубыми глазами. Мне хочется потрогать его лоб, чтобы удостовериться, что он не сгорает в лихорадке опасного инфекционного заболевания. В его сухих губах есть что-то очень притягивающее. И я в общем-то не знаю причин, по которым они не могут принадлежать мне. Меня все равно, что ударило током. Портман похож на генератор электричества, от прикосновений к которому бьет болью, заставляющей снова и снова сомневаться в необходимости вообще к нему прикасаться. Меня бесит то, что он пытается укусить меня. Я не ценитель боли, я порядком устал от нее. Но я кусаю его губу в ответ, и потрясающее ощущение мягкой ткани под моими зубами сводит меня с ума желанием сомкнуть зубы. Он весь угловатый, неудобный, неумелый, и я все еще не знаю, есть ли в нем что-то, что меня действительно привлекает, или я просто слишком долго сдерживался. Он заставляет меня кусать сильнее, но мне хватает той крови, что уже размазана на его губах. Она действительно вкусная, солоноватая и кислая на самую маленькую часть. Я не собираюсь причинять ему еще какой-то вред. Может быть, это его извращение, я же не получаю от боли никакого удовольствия. Я просто делаю то, что он хочет, а затем отпускаю, устанавливая границу. Это его проблемы, хватает ему меня или нет. Я застигнут врасплох его поцелуем, абсолютно далеким от укусов. Он задыхается мне в рот так, как будто я вот сейчас его душу, хотя ничего подобного не происходит, и мои руки совсем далеки от его шеи. Он даже не умеет целоваться, делая это слишком настойчиво, слишком грязно. Мне приходится отдирать его от себя, потянув за волосы назад. Портман выглядел странно, чересчур возбужденным, чересчур сумасшедшим, и это должно было бы, наверное, отталкивать, но мне это иррационально нравилось. Не могу его просчитать, не понимаю, что именно ему нравится – боль, власть или унижение. Но понимаю, что отчасти это нравится и мне. И мне приходится учить его целоваться. Отпускать всякий раз, когда он снова забудется в слюнявой попытке меня сожрать. Мне интересно, действительно ли эта склонность к ненормальным прикосновениям прописана в его существе, или это приобретенное, рожденное желанием быть странным? Какое-то время он слушается. Какое-то время тупит. И я вознагражден действительно нормальным поцелуем. Вот это способно поддержать огонь во мне. - Ну пожалуйста, - вдруг бормочет он куда-то мне в щеку. – Пожалуйста, это меня так заводит. Если бы в нем было, что кусать. Мне было не собрать кожу в приличную складку, так что пришлось искать выход. Он недовольно рычал, если я жалел силы, и стонал на грани понятного с пошлым. Выпутывался из своей куртки, из свитера, делая это быстро, ничуть не заботясь тем, как это выглядит, но и стесняться своей худобы он не собирался. Я не нашел в этом ничего отталкивающего. Мне было, наверное, просто все равно, кого использовать. Лишь небольшая часть меня уже понимала, что это не так. Я делал так, как скажет он, а он учился для меня. В простой технике не было ничего сверхсложного, и в ответ на мою придуманную грубость он превращался в полное страсти и ласки существо. В его голове был какой-то придуманный образ, совпадение с которым заводило его, и в ответ он благодарил меня. Не знаю, что он придумал себе. Из его сбивчивого шепота я выяснил лишь то, что Эйб старался всеми силами создать в его голове отрицательное впечатление обо мне, добиваясь обратного. Он воспитал этого малыша под стать созданному образу, и это было весьма лестно. Я нравился ему в общем, в сочетании с фантазией, которой Портман себе придумал, и кое что оттуда, из того придуманного Еноха было весьма интересно. Я совершенно не собирался его резать, и был на сто процентов уверен, что эта иллюзия в его голове в скором времени рассеется. Он бы извращен, но извращен для меня, пусть и с некоторыми ошибками. Я мог бы перевоспитать его. Ведь он вряд ли был хоть с кем-то, мечтая обо мне. А он мечтал. Я заставлял его говорить об этом, потому что его слова были примерно так же возбуждающи, как и его руки, очень слепо и жадно шарящие по моему телу. Можно ли представить, что столько лет моей войны с самим собой, с моими предпочтениями, которые отличны от нормальности, вдруг вознаградились этим мальчиком, родившимся так поздно и так вовремя? Он готовился. Готовился под все извращения, которыми только награждал меня Эйб, и я почему-то абсолютно не мог это слушать. Приходилось заставлять его молчать, целуя снова и снова. Я обнаружил в нем преданность ко мне. Как вообще кто-то может быть мне предан? Я думал, что он развращен своей жизнью настолько, что лишь боль делает его живым. Но он лишь слишком долго мечтал обо мне таком. Я не поверил бы в это ни на секунду, если бы не видел его перед собой. Он бормотал что-то о том страхе быть незамеченным мной, о том, что не зря готовился, как оказалось, и в его глазах было столько счастья, что я почему-то сомневался в том, что все это реально. Нельзя век ненавидеть себя за желание секса с парнем и получить в один день настолько преданного, настолько чистого парня. - Я же тебя просто использую. Не знаю, зачем я предупредил. Мне хотелось, чтобы он перестал так улыбаться, но потом я осознал, что он был готов к более испорченной версии меня, так чем я собирался его удивить? - Если можно, то хотя бы не на столе, - пробормотал он, не собираясь даже прятать свой наглый взгляд. Будет ли вежливо передать Эйбу спасибо на тот свет? Не знаю, есть ли у него гроб, но он бы перевернулся там пару раз. Впрочем, Джейкоб с ним не ассоциировался. Я назвал его Джейкобом? Я смотрел, как оживает одна из самых ненавистных мною мечт. Был ли я во сне или нет, не знаю, но щипать себя было больно. Я сидел на столе и смотрел, как это чудо нового века, худое, неловкое, но бесконечно преданное мне, раздевается полностью перед моей кроватью. Для парня из девятнадцатого века я получил даже больше, о чем мог мечтать. Когда ты один, это кажется болезнью, патологией, но когда это есть в ком-то другом, сочетаемое с твоим ощущением, это нормально. Так и должно быть. А ведь он стеснялся. Стеснялся своего тела, которое мне было особо не с чем сравнивать. Стеснялся моего взгляда, как будто бы вот только в этом не успел подготовиться. Его странные глаза светились в темноте, так что я и не сомневался ни на секунды, что он видит пустот. Так странно было раздеваться перед кем-то. Я испытал что-то похожее на смущение, когда был остановлен этим маленьким вихрем. Высоким и тощим вихрем. - Пожалуйста, можно мне, - просил он очень горячо, опуская обратно мой свитер. - А если я толстый? – фыркнул я, не до конца понимая механизм того, как маленький Портман мог приобрести во мне живую мечту. – Мало ли какое пузо я там прячу. Портман закатил глаза. Я решил, что оставлю его рядом с собой хотя бы из-за того, как мастерски он это делает. - Это не имеет никакого значения, - проворчал он, отступая в сторону кровати и утягивая меня за собой. Я все равно не особо понимал, как все это получилось. Он заставлял меня просто безвольно сидеть, пока раздевал, и его священный трепет ко мне ощущался чрезвычайно странно. Я о себе был высокого мнения, тут сомнений быть не может, но я не знаю, насколько реально то, о чем Портман так утверждает. - Я украл у него единственную фотографию, где есть ты, он даже не рассказывал мне, что ты существуешь, пока я не увидел ее, - он прижимался ко мне так, как будто на этом моменте все его фантазии обрывались за недостатком опыта. Джейкоб был холодным, замерзающим без одежды. – Я верил во все, что он говорил о тебе, - добавил он шепотом, еще сильнее вжимаясь в меня со всем своим возбуждением, со всем своим стыдом и сильным желанием ко мне. Я обернул одеяло вокруг него и себя, и это почему-то окончательно лишило его сил. - Я был готов ко всему, - едва слышно закончил он. – Но не к этому. - К чему? – я держал его на коленях, как ребенка. Он прятался во мне, в изгибе моей шеи, горячо дыша и одновременно охлаждая всей своей ледяной кожей. - К тому, что ты ответишь мне так. Я пожал плечами. Понятия не имею, что он там себе придумал. Я не монстр, не садист, я вообще намеревался просто провести с ним ночь и все. Желательно побыстрее, потому что терпения уже не хватало, меня возбуждало в принципе другое тело рядом с собой. Его ладонь на моей груди оказывала почему-то обратное действие. Он изучал меня с таким восхищением, что это явно могло затянуться на часы, а все это было абсолютно не нужно. Он не был испуган тем, что оказался подо мной. Одно прикосновение к его покрасневшим губам снова вернуло ему сумасшествие, и я не знал, хочу ли отпускать его от себя таким. Я играл с его шеей, с его губами, с его языком, не представляя, как вообще можно отказаться от этого удовольствия быть самим собой и получать того, кого ты хочешь. Джейкоб связывал меня собой, своими бедрами, своими руками, потираясь об меня так отчаянно и так стыдливо, одновременно облизывая мои губы с явно украденным у меня опытом. Он не мог меня больше ничем удивить. Я был в этом абсолютно уверен. До тех пор, пока он не исчез в одеяле, холодными руками скользя по моим бедрам. Ни одной мысли не было в моей голове с того момента, как его губы оказались на моем члене. Я хотел видеть эту наглость, этого лживого сукина сына, который врал мне, что мечтал только обо мне. Тогда откуда он мог знать, что нужно делать так, если даже я этого не знал? Мне пришлось тащить его наверх по двум причинам. Первое же проникновение в его рот едва не закончилось тем, подобие чего я едва ли мог достичь своей же рукой, так что второго я бы просто не вынес. Второй причиной была ярость, которая родилась во мне априори, и я действительно мечтал его задушить. Потому что поверил в свою исключительность, в то, что он лжет мне в лицо, якобы не обладая никаким опытом. Я понятия не имею, как он сумел впустить меня в свой рот почти до самого основания. По всем законам от этого должна была наступить рвота. И он покраснел. Я решил, что это вина. От его слов я абсолютно потерял связь с реальностью. Какое-то кино про то, как кто-то занимается сексом с другим человеком, которое можно в любой момент времени посмотреть, и не только мужчина и женщина, но и двое мужчин, и трое, и сколько угодно. Я не знаю, как я должен был в это поверить. Мои знания были достаточно широки для моего времени, и родились от одного не предназначенного для чужих глаз письма, которое я прочел много лет назад на работе в прачечной. Но в это я не мог поверить. - Я могу тебе показать, - произнес Джейкоб, малиновый от стыда и одновременно удивительно счастливый. Я решил отказаться от такого предложения. Не представляю, что может быть увлекательного в том, чтобы наблюдать за другими людьми. - Покажи что-нибудь другое. Я не знаю, сколько времени я провел вместе с ним в своей постели. Он рассказывал мне что-то о своей жизни, о том, что он просил деда миллион раз рассказать о том, где мы находимся, и лишь при смерти Эйб все же ему сказал. Он боялся, что его внук покорит Эмму. Знал бы он, чего на самом деле нужно бояться. Я привыкал к нему. К близости его обнаженного тела, которое как-то привлекало меня, но не сейчас. Его руки так осторожно касались меня, что я мог бы лежать так вечность. Он целовал меня, продолжая учиться, и признавался мне во всем на свете, в том, как не мог спать, не думая обо мне, человеке, которого даже могло и не существовать. Ему нравилось во мне все, и он смелел с каждой секундой. Я привык к его острым плечам, к его смешным ушам, ко всему, что только составляло Джейкоба Портмана. Я все еще не мог поверить, что он пробрался под всю мою защиту благодаря Эйбу, что он перенес даже то, что я запустил руку к его сердцу, действительно не понимая, чего ради он приперся. А он был влюблен в меня по-детски сильно. Но абсолютно не по-детски прикасался ко мне. Его пальцы шли в полное противоречие с румянцем на его щеках, и ответ его мне был неуверенным, что не сказать о том, как сильно он сжимал мой член, двигая рукой с мучительно приятной скоростью. Я понятия не имел, что он может вытворить в следующую секунду. Он оказался надо мной, уткнувшись худыми руками в постель по обе стороны от моей головы, и он просил меня о чем-то, о чем я имел довольно смутное понятие. Именно это я ему и сообщил, едва ли в состоянии оторваться от его губ. Я был зачарован его наглостью и одновременным смущением, его недовольством собственным телом и таким тесным контактом со мной. Меня покоряла возможность трогать его ровно столько, сколько я захочу. Где захочу. И это власть, какая всегда развращает людей. Между нами все было странно и неловко, слишком жарко и не сразу правильно, я не представлял возможным то, что он пытался сделать, но мне доставляло удовольствие просто видеть его, смущенного, разочарованного своей неловкостью, тем, что у него не получается сделать так, как он мечтал. Я имел возможность просто лежать и воспринимать все, что он хотел сделать с собой, но видеть, как он переживает то, что ему никак не устроиться на мне достаточно удобно, я не хотел. Эта его неудача сковала его по рукам и ногам, и я положил его на кровать под собой съежившимся и испуганным, расстроенным и не знающим, куда деть взгляд. Дело было не в положении его надо мной, а в страхе, который вдруг в нем обнаружился. Он не мог молчать. Нервничая, он пытался объяснить, что не думал даже, что все будет так, он думал, что я другой, что я просто возьму его… Что я и сделал где-то на середине фразы. Он едва не задушил меня, переживая отголосок боли, которую я причинил ему вместе с чем-то невыносимо приятным. Этот его стон был настоящим, полным изумления и чего-то очень удивительного, очень сладкого, что я не против был услышать еще раз. То, о чем я когда-то читал, ощущалось именно так и даже несколько лучше. Всего за несколько движений Джейкоб растерял все свое смущение, требуя сильнее, быстрее, больше, и я мстил неизвестно кому за все то время, что был лишен этого. Его влажное плечо перед моими губами было горячим, его руки путались в моих волосах, а он бормотал мне, что готов прожить так миллион и больше лет. Цены бы ему не было, если бы он хоть иногда молчал. Он дал мне всего несколько минут после короткого первого раза. В нем что-то коренным образом изменилось, и он обнимал меня с другим взглядом, отвечал другим поцелуем, в котором не было слепой преданности, но было что-то возбуждающее и увлекательное, хотя я был не так готов повторять, как он рассчитывал. Он вел себя так, словно только что познакомился со мной, а я с ним, и хотя ему по-прежнему нравились укусы и некоторая грубость, я был вознагражден шквалом самых нежных, самых искренних прикосновений, самым восхищенным взглядом, который только мог быть подарен Портманом, его горячим шепотом, в котором он опять болтал без умолку, о том, что счастлив, о том, что не сможет отсюда уйти, даже если захочет, о том, что если я не возьму его сам, он изнасилует меня собой к чертовой матери, потому что думает только об этом, и сделает это медленно и не слезет с меня ни за что. Я запомнил и эту угрозу, которая на деле звучала более возбуждающе, чем все его прочие слова. Во мне не было никакого стыда вовсе. Он исчез сразу же, как Портман прикоснулся ко мне, не скрывая своего желания. Я так ненавидел себя за подобные мысли, что, освободившись, больше не тратил на это времени. Он переживал за свое тело. Я находил в цепочке выступающих позвонков на его спине что-то очень красивое. В изгибе его спины, в каждом его движении навстречу мне было много того, что можно скрыть и о чем нельзя солгать. Я поверил ему во всем, устраивая руки на его поясе, иногда поглаживая его разведенные бедра. Если бы я был так уверен в том, что на его месте мог быть любой, стал бы я просить его перевернуться? Он с облегчением сделал это, целуя меня в жадной, неутолимой потребности, обнимая руками и ногами, как, вероятно, отныне будет очень долгое время. Его глаза могли бы ослепить в полной темноте. В своем лихорадочном возбуждении и искреннем желании удовлетворить меня он выглядел совсем беззащитным передо мной. А я вдруг захотел защищать его. Сделать своим секретом. Я гладил его по влажным темным волосам, и он закрывал от этого глаза, как будто мое внимание приносило ему больше удовлетворения, чем мои движения в нем. Мое имя звучало заклинанием в его исполнении, как будто он молился мне. Каждый раз, когда он закрывал глаза, отдаваясь новому, незнакомому чувству, я позволял себе испугаться того, что мне не все равно, Портман подо мной или нет. Его детская непосредственность и горячее подобие новой, уже осознанной преданности было то, чего я так жаждал все это время. - Можно мне остаться? – спросил он тихо, когда вся эта страсть, все это неутолимое желание схлынуло вместе с оргазмом. Остаться? Я так долго отделял себя от других. Я понятия не имею, стоит ли ему оставаться. Я почти не способен нормально соображать, потому что субъективно совсем не против спать не одному, а с кем-то в руках, тогда как объективно я открыл ему всего себя, и это причиняет мне беспокойство. И я попробовал представить, что будет, если он уйдет в свое настоящее. У меня попросту не получилось. Я решил, что объятие станет лучшим ответом.