Хлебный вопрос и эпические поэмы

Злые языки очень любили распространять по Москве сплетню, будто на заседаниях Политбюро царит скука и тоска. Завистники! Они никогда не были ни на одном заседании, иначе жестоко устыдились бы своих слов и добровольно пошли бы красить заборы в ГПУ. Обсуждался серьезный экономический вопрос - договор об экспорте в Германию хлеба. Докладчиком по нему был Красин: - ... И, таким образом, значительная часть нашего экспорта, экономически спасительного в нынешнем положении страны, будет связана с дружественно настроенной по отношению к нашему правительству германской буржуазией. Вопросы есть? Дружный храп членов Политбюро окончательно убедил Красина в том, что договор беспроигрышный. - А какова же будет доля германского экспорта? - спросил Каменев. - Думаю, около трети. - Трети? Не слишком ли много? - удивился Дзержинский. - Нам ведь нужно сотрудничество со многими странами... - Я уверен, остальных двух третей вполне хватит на то, чтобы выполнить наши экспортные обязательства по отношению к другим странам. - Хм... - Не желая соглашаться со столь радикальным предложением, Каменев заявил: - Ну что ж, предлагаю для начала высказаться по этому вопросу. Прошу вас... товарищ... товарищ Зиновьев! К несчастью, этим утром чрезвычайно важный внешнеполитический и экономический вопрос товарища Зиновьева волновал в последнюю очередь. Более существенным для него был вопрос, почему банкет идет одну ночь, а похмелье - вплоть до последующего банкета. - Если можно, - пробормотал он, - я хотел бы позднее высказаться по этому важному для страны вопросу. Сегодня не могу говорить по болезни. Откуда-то вдохновенно продекламировал Троцкий: - Страдал Григорий от похмелья, Григорий речь не мог держать... Зиновьев мгновенно взбодрился. - Это что за гнусная и циничная ерунда декламируется на таком серьезном и ответственном мероприятии, как заседание Политбюро ЦК?! - Вы же мне на прошлом заседании сами сказали, - услужливо парировал Троцкий, - что в политическом смысле я... как вы изволили выразиться, столовое растение с определенной возвышенности. - Чего? - не понял Рыков. Зиновьев недовольно буркнул: - Вообще-то я сказал "хрен с горы". - Как вам угодно. И вы же посоветовали мне заняться каким-нибудь менее связанным с политикой делом, искусством, например. Я решил заняться поэзией. Как вам? - Отвратительно, - пробурчал Зиновьев. - Больше так не делайте. - Я всем сердцем принимаю ваш упрек. Решив развеять язвительную обстановку, Каменев постучал по столу: - Товарищи, не отвлекайтесь, продолжаем обсуждение! Раз товарищ Зиновьев... - Хочет и может высказаться, - энергично помахал рукой Зиновьев. - ... проворонил свою очередь, пусть выскажется товарищ Рыков. Зиновьев страшно обиделся. Не зная, на кого ему злиться больше - на Каменева или на Троцкого, он надулся на стоящий перед ним канделябр. Рыков начал свою речь: - Я х-х-х-хочу сказ-з-з-зать, что это п-п-п-п-предлож-ж-жение носит п-п-п-п-п-по с-с-существу... - Спасибо, товарищ Рыков, за столь исчерпывающий ответ, - прервал его Каменев, не собираясь сидеть и до вечера слушать первое предложение. - Кто еще хотел бы высказаться? - А как вам такое: Служил Григорий раньше в лавке, Григорий булкой торговал... Вместо ответа в Троцкого полетел смятый листок бумаги, бывший докладом Зиновьева. - Повторяю, кто хочет высказаться? - Каменев надеялся, что бойкотирование охладит пыл новоиспеченного поэта. - Я хачу. - Со своего места поднялся Сталин. - Пожалуйста, мы слушаем. - Я падумал над этим вапросом. Он исключительно важьный для нашей эканамической ситуации. А наша эканамическая ситуация сейчас такая, что... - Пошел Григорий на рыбалку, Григорий удочку забыл... В Троцкого полетела чернильница, оказавшаяся пустой. Зиновьев даже плюнул от досады. - Продолжайте, товарищ Сталин, - попросил Каменев, стараясь не смеяться, - мы вас внимательнейшим образом слушаем. - Так вот, наша эканамическая ситуация такая, что я вслюх этого не скажю. А то ви все обидитесь, да. Так что этот дагавор нам очинь нюжен прямо сейчас, просто вах как нюжен. - Спасибо, товарищ Сталин, ваше мнение очень важно для нас, - скороговоркой пробормотал Каменев. - Товарищ Радек, а вы что скажете? Радек только открыл рот, как раздалось призывное: - Григорий ждал в засаде зайца, Стрелять Григорий не умел... - Между прочим говоря, я с этим согласен, - оживленно заметил Радек. В него полетел смятый листок, в Троцкого - стул. Промахнувшись, Зиновьев принялся биться головой о стену. Под этот незатейливый аккомпанемент Каменев спросил: - Товарищ Радек, так что вы думаете по нашему вопросу? - А, по вопросу... Я и с ним тоже согласен, - махнул рукой Радек. - То есть вы считаете, что нам нужно заключить именно этот договор с Германией? - Ну да, конечно. - Радек ухмыльнулся. - Но сначала я хотел бы увидеть стихи товарища Троцкого в напечатанном виде. Стараясь не отвлекаться на носящихся с криками по кабинету Зиновьева и Радека, Каменев заявил: - Ну что ж, можно приступать к голосованию. Кто за то, чтобы договор был подписан? Члены Политбюро начали поднимать руки. Их остановило лирическое: - Григорий нес марксизм рабочим, От них Григорий получил... С яростным криком Зиновьев понесся в атаку на Троцкого. Радек принялся оборонять Троцкого, Каменев - Зиновьева. Остальные члены ЦК и Политбюро с одобрительными возгласами пристроились в стан Зиновьева. Пока шла драка, Красин за всех расписался, поставил печать и, не привлекая к себе излишнего внимания, молча ушел, прихватив с собой подписанный проект и ехидную улыбку. Радек уже наносил решающий удар, когда наблюдательный Дзержинский вдруг заметил: - Товарищи, а вам не кажется, что кто-то из нас ушел? Воцарилось молчание. Затем Бухарин радостно выкрикнул: - Не, все свои! Налетай! И с радостным ревом драка возобновилась. Хотя, конечно, победила дружба в лице зиновьевского большинства, сам Зиновьев все же битву проиграл. Что дало повод сочинить Троцкому целую поэму с эпическим началом: Григорий в драку лез бесстрашно, Григорий храбро убегал.