Глас Рагнарёка

Солнце не ведало, где его дом, звезды не ведали, где им сиять, месяц не ведал мощи своей. ...в гроб его при мне положили, вот, что первое помню. "Прорицания вёльвы"

      Отдыхай, а я буду сторожить твой сон.       И слушать. Впитывать звуки бьющегося здорового сердца и легкий флер спокойного дыхания, едва уловимый гул разгоняемой крови и шорох тканей. Умиротворенная симфония самозабвения рождает глубоко внутри Бенедикта тепло от десятков кострищ, с оттенком гордости, — и пламя игриво струится, неосознанно подталкиваемое своим безраздельным властелином.       Работа оставляет их расписание и умы так редко. Так редко удается столкнуться в одном городе, когда целый свет открыт перед ними и — Камбербетч знает это наверняка, лучше многих, — лежит у их уставших ног. Рассветный Лондон сер и необычно сух в облачении колючих ветров и пожухлых листьев, и тихая улица мертвее царства мертвых. Но он, как пастырь Павших, их всемогущий Отец, в растянувшемся на века безвременье ждет, когда зажгутся окна соседских чертогов и польется в кружки из вымени кофеварок Хейдрунов мед [1]. Не раз мир слышал срывающиеся с губ страхи тока времени — а кому же не знаком страх неизвестности? Стрелки на часах отмерили уже пятый круговорот, но мужчина не двигается с места ни на дюйм, обратившись в зрение и слух, погибая в них, как в смрадной волчьей пасти, со спокойной душой и языками огня вместо вен, синюшно проступающих сквозь бледную тонкую кожу.       Его нынешнее воплощение, как всегда, безбожно красиво — и Отец Всего не в силах оторваться на мгновенье. Теплый выдох щекочет подушечки пальцев Бенедикта — и им не коснуться неплотно сжатых тонких губ, не потревожить ненароком чужой сон. Взгляд аса ласкает крепкую фигуру под одеялом, как не ласкал дев здешних или равных себе, сияет потусторонней белизной. В жилище спящего разливается покой и то, что людям привычно называть тишиной. Импульсы их затаенной мощи сплетаются косами, и в подобных небесным светилам потоках шаловливо скачут изумрудные и серебристые искры. Окрашенные в черный локоны разметались по подушке, но перед Камбербетчем на шею спадают медные пряди мягче самого дорогого шелка. Во снах его дражайшего сокровища — настоящий, родной дом, и Том чуть вздрагивает своей удивительной чистой душой так проникновенно, что Бенедикт почти задыхается от подобного зрелища.       О, брат Бюлейста [2], брат мой пламенный, друг неразлучный, придет ли конец твоему сну? Все подле нас раскрыли глаза и встали в строй. И ты, счастливый в своем беспамятстве, не мыслишь, что держишь в руках. Ты Ливтрасир [3] мне и дыхание всех девяти миров, мой жар, мой рок, мой венценосный близнец. Что будет с тобой, когда падут заслоны и память столетий обрушится на твои могучие плечи? Что будет со мной, когда они продержатся? Я не коснусь ни губ твоих, ни сердца, ни разума, ни духа, и скорбное ожидание и Эйр [4] не излечить. Пора, мой брат: не спит твой город, и Змеевы клыки уже скребут по солнцу. Но пробудись, когда захочешь того сам — и тем ознаменуй мой неотвратный конец.       О, память миллионов, невыносимое проклятье! Отголоски шквального пробуждения до сих пор вынуждают суставы человеческого тела Бенедикта выкручиваться от ломоты, а нейронную сеть трещать по швам и раскаляться оголенными проводами. И он, скорее, сам разыщет Трупного зверя [5] и сломя голову бросится в ненасытное брюхо, чем заклеймит себя позором, насильно вырвав из неведения мирно отдыхающего Хиддлстона. Пусть светит он вокруг, пусть элегантно пляшет в ритуале — и пусть увидят его братья и сестры, кровь от крови его и так же закольцованные, преданные неверию родичи.       Три зимы минуло с тех пор, как Отец Побед впервые сжал его ладонь — и понял, что проиграл, когда картины прошлого набросились голодными зверями, а сжатые фаланги захотелось целовать до Рагнарёка. И вот, теперь, когда исполнены дела и навещены семьи, когда остался лишь хрупкий осколок до сих пор неясного времени, он выиграл право охранять сон побратима от теней, что бьются по углам. Лишь Лодур мог всегда дарить минуты созерцания, отличные от величественной печали и вихрей задушенного тщеславия.       Он поворачивается на втором обороте стрелок часов и обнимает ноги Бенедикта вместо привычной подушки. Колени практически упираются в мягкий живот, тяжесть руки неощутима в сравнении с тяжестью извечной ноши — от возникающей синергии Камбербетча ведет, и сонливо замершее пространство окрашивается гобеленами фантазий, полотнами ностальгии и фотокарточками воспоминаний. Слишком многое пройдено вместе, слишком ярко, до боли в глазах цветуще и живо. Настолько, что Всеотец намерен удерживать чужое забвение до критической точки.       Сухие ветви в его нутре давно занялись: как язык колдовского пламени лижет мертвый ясень, так Бенедикт неторопливо и шершаво скользит по доверчиво, нахально подставленному горлу. Тело в руках словно выточено рукой самого искусного мастера, откликается на каждое прикосновение мелодичным звоном душевных струн. Их семь, и натянуты до предела гибкие кишки. Воплощенный Вуден ведет по струнам пальцами, неторопливо углубляется в их игру на двоих, пока созданная Проказником арфа не стонет громко и надрывно в озорном нетерпении.       Они борются не всерьез, шутливо и задорно, и в зелени глаз Локи не угасает вызов даже когда первый среди равных держит его запястья. Его бедра дрожат, а мышцы напряжены и плавно перекатываются под бархатом кожи. Он шипит, извивается змеей под каменной твердостью Бенедикта, поглощает и отдает всего себя без остатка. Штормовая, противоположная и бесконечно единая энергия древних богов сталкивается, чтобы отдалиться и столкнуться вновь, сплетается вокруг оси из страстно разгоряченных тел керикионом [6]. В воздухе разливаются ароматы пота и озона, предсемени, печного жара и ясеневых серег, а рваные касания губ обменивают кислый привкус солода на остывающий битвенный пепел.       Его очаровательный беспамятный Лофт крадет скипетр и меч, трезубец и пояс, щипцы и лук со стрелами; он крадет сердца и души тысяч и тысяч людей, пока Камбербетч ворует томные несдержанные возгласы пока еще не лживого рта, нашептывает в него обещания не принести и толики горя. Том восторжен и раскрыт, когда губами Всеотец лихорадочно прижимается к нежной коже на сухожилии под коленом, и кажется, что вот-вот осознание обрушится, но обрушивается сам отец ведьм, ритуальных костров и чудес. Срывается в бездну с такой силой, что сам Бенедикт не выдерживает, с рычащим криком заполняет Хиддлстона, и излияние его семени — золото [7], лучи утреннего солнца, что вырываются сквозь брешь туч.       Теплые янтарные струи освещают дрогнувшие русые ресницы. Камбербетч медленно моргает, возвращаясь в мирную медитативность спальни, и едва готов поверить, что произошедшее — лишь слабый отголосок старой памяти, ведь в брюках неприятно влажно, а воздух пропах озоном и кровно повязанной любовью. Пять зим, говорит он себе, всего пять зим — и не придется более откатывать назад вселенское колесо.       Том умиротворенно фыркает в подушку, поворачивается на спину, смотрит сонно и недоуменно.       — Бен, ты что, всю ночь здесь просидел?       Бенедикт слабо улыбается и знает, кто сейчас будет насильно завернут в одеяло, а кто подскочит, как ужаленный, и пойдет варить кофе.       Безумно человеческие глаза блестят в полумраке комнаты, и больше всего Один желает, чтобы Том наконец по-настоящему проснулся.