Чувства и все прочее

..."Что я почувствовал, когда он умер? - спрашивает Ральф у самого себя, - что же я, мать его, почувствовал, а?" Лось закончился - вот как Ральф называл это событие. Он мог бы сказать также: Лось ушёл - слишком патетично. Лось покинул меня - слишком эгоистично. Лося не стало - слишком безэмоционально. Лось умер - слишком страшно. Лось закончился очень быстро и неожиданно, оставив после себя так много следов, что юный еще в ту пору Ральф пришел в ужас. Серебряные волоски на срезе бритвы. Пятна пота на футболке. Запах давно немытой головы на подушке. Бычки в пепельнице. Тапки у кровати. Полотенца. И тошнотворные грамоты в дешевых рамках, сунутые в скрипучий ящик стола - целая стопка ублюдских грамот за всякие там педагогические достижения и заслуги. Ральф сходил с ума среди всего этого. Ну, может быть, он немного утрировал, но ему было несладко - это уж точно. "Что я почувствовал, когда он умер?", - спрашивает себя нынешний, седеющий, с синими полукружьями под глазами и двумя глубокими складками в углу рта, Ральф. Он не может вспомнить. Или не хочет. - Облегчение, - вкрадчиво шепчет ему на ухо Стервятник, - ты почувствовал облегчение. Тебе стало так хорошо-хорошо, что просто с ума можно сойти. И бонусом к этому шли приятные страдания и возможность жалеть себя сколько влезет. Стервятник - совсем не то, что Лось. Ральф никак не может отделаться от привычки сравнивать их. Во всем, начиная с мелочей и заканчивая чем-то очень-очень важным. Стервятник неправильный. Иногда Ральфу хочется закричать: "Да что с тобой не так?!", но он сдерживается. Всегда. У него всё-таки педагогическое образование и большой опыт работы с трудными подростками. У Лося тоже всё это было. А еще у него был Ральф - угрюмый, задерганный, сам вчерашний подросток, нуждающийся в опеке и наставничестве. - Будь ты лет на пять старше - так сгодился бы мне в отцы, - шутил иногда Ральф. А Стервятнику он годится в отцы и без всяких "будь ты". Ладно, если честно, двадцать лет - не тот возраст, чтобы производить на свет всяких там Стервятников, но все же. У него вполне мог бы быть сын стервятникова возраста. "Старый извращенец", - иногда пеняет себе Ральф. - Ладно, ты прав, - говорит он, - облегчение, да. Без него всё стало... проще. И это правда. Ральф не искал себе ни опекуна, ни наставника. Но Лось - о, без этого он не мог. Эта была профессиональная деформация, самый уродливый и жалкий её вид, самый отвратительный. У Ральфа теперь - то же самое. - А что бы ты почувствовал, если бы умер я? - спрашивает Стервятник мягко и вкрадчиво. Вопрос сочится сладким ядом, который стекает с острых зубов Стервятника и капает у него с подбородка Ральфу на плечо. - Облегчение, - говорит Ральф, чуть подумав, впрочем, заминка едва заметна, - я бы почувствовал облегчение, Рекс. Стервятник вежливо хмыкает. Он вообще всегда до тошноты вежлив, даже в постели. "Если тебя не затруднит, давай сменим позу, пожалуйста" - звучит так же ровно, как и "Если тебя не затруднит, передай мне соль, пожалуйста". Ральф ненавидит его за это. Да и вообще, есть очень много причин, чтобы его ненавидеть. - А если бы я умер? - спрашивает Ральф, - что бы ты почувствовал, если бы я умер? Простыня шуршит мягко и прохладно - точь в точь как голос Стервятника. - Не знаю. Но уж точно, легче бы мне не стало. Ральф удовлетворенно кивает. Значит, он пока все делает правильно.