Белый день

Вода кажется совершенно черной из-за нависшей над городом непогоды. Где-то рядом — совсем рукой до них отсюда подать — начинаются первые портовые причалы и склады. Чуть выше них оживленно гудит город. Несмотря на тучи, вертится чертово колесо, медленно-медленно, и Ацуши, отвлеченный его движением, не сразу обращает внимание на подошедшего Акутагаву. — Рад видеть тебя, — бесцветно говорит тот, но, обернувшись, Ацуши отмечает — уголки чужих губ самую малость приподняты. — И я, — искренне отвечает он, переключая все свое внимание на то, как ветер ерошит волосы цвета предштормового моря, высветленные концы которых точь-в-точь похожи на пенные гребеньки на волнах. Они долго молчат, ветер треплет и собственные волосы Ацуши, продувает не слишком-то теплую одежду. Он зябко втягивает голову в плечи, глядя на идеально прямого Акутагаву, одетого тоже довольно легко, но не подающего вида, что плохая погода ему неприятна. — Работы много, — оправдывается и приглашает, наконец, Ацуши, говоря громко, чтобы перекричать ветер. Заодно и напоминая, что цель их сегодня — не драться на пляже, а выполнить партнерское задание, совместно полученное ими на всеобщее благо. Наладить слежку за кое-кем, скверным даже по мнению мафии, а если нужно — и потрепать. Они, безусловно, не обязаны были вновь работать вместе, но на ценность их партнерства больше не закроют глаза, как понял Ацуши. И понимание этого его даже обрадовало. Он скучал по Акутагаве, по внимательному взгляду, даже по хлестким, но таким почему-то взбадривающим прикосновениям. К тому же, Дазай-сан бескомпромиссно заявил: сегодня, в Белый день, свободен из Агентства только Ацуши — сам виноват, что нет девушки. Нужно было раньше подумать! А затем предложил заодно подарить Акутагаве конфет, и Ацуши стоило большого труда сперва не растечься от смущения ярко-красной лужицей, затем — не убить Дазая самому. — Простите за беспокойство, — выдает Ацуши, почему-то представляя Акутагаву с красивой женщиной. Ему, одетому так интересно, пусть и непривычно для города, наверняка подошла бы светловолосая девушка в ярком платье. Ацуши опускает плечи, медленно идет вперед, хорошо зная, что его может ждать удар ногой в лицо. Где-то, в городе, что раскинулся выше, ровесники дарят ровесницам шоколад, смеются с ними в уютных кафе. У Ацуши денег лишь на скудный перекус и дорогу. Но возникает такое странное желание провокационно коснуться пальцев, дружески заговорить, приобнять идеальную линию чужих плеч. И пусть потом за этим последует что угодно. Он бы и сделал так, будь у него хоть небольшая уверенность, что Акутагава сам хоть немного этого хочет. Хочет, только вот не признается из-за стеснительности. Свою-то Ацуши уже, похоже, готов послать куда подальше. Тем не менее, совершенно не стоит забывать, что у них только лишь деловая встреча. Это у кого-то там сегодня веселый праздник свиданий и сладостей. Но у Ацуши — лишь первые капли дождя на щеках. Уже влажный песок хрустит под ногами, почти как ломаются кости. Ацуши помнит этот звук после своих ударов, и тогда Акутагава был рядом, и тогда, кажется, сломался, но нет, и тем более нет, потому что теперь он улыбается чуточку явственнее и говорит: — Не хочу, чтобы ты сдох от холода, тупой тигр. Тогда я по твоей вине подведу Дазай-семпая. — Понимаю, — зябко передергивает плечами Ацуши, не сердясь, что его обозвали. Поскольку сразу же выясняется, что этому есть причина. Он не взял с собой зонтика, но, даже и задумавшись о таком заранее, смог ли бы Ацуши свободно купить для себя даже такую безделицу? Да и постеснялся бы одолжить. Странно, у Акутагавы обычный зонт-тросточка, довольно широкий. Можно было б подумать, что он призовет Расемона и заставит того поглощать летящие на голову капли. — За мной, — командует явно привыкший к этому Акутагава, и Ацуши покорно следует за ним. Некоторое время зонт прикрывает лишь одного. Пока Акутагава не оборачивается в тот момент, когда Ацуши делает широкий шаг. А затем — едва не падает. Все-таки вызванный Расемон резким толчком втягивает его под зонт. Жестко обвив за талию, но не причиняя вреда, и тогда-то Ацуши сталкивается с Акутагавой боками и замирает. Оба, как кажется Ацуши, затаивают дыхание. У обоих немного краснеют щеки, Ацуши чувствует, как пощипывает его собственные, должно быть, сильно обветрело. Акутагава же пока что никак не комментирует своего поступка, видимо, считая, что тот не нуждается в пояснениях. И, опасаясь гневать его еще больше, Ацуши подстраивается под чужой шаг, когда они, наконец, решают двигаться дальше. Ладонь Акутагавы так близко, что порой их кончики пальцев невольно соприкасаются. Совсем легонечко. Ацуши чувствует, как начинает согреваться. Они могли бы встретиться и в городе, сразу возле кафе, где тепло и уютно. Но, как проронил в паре слов Акутагава, место для встречи им выбрал Дазай-сан. Наверняка для его вкуса самоубийцы безлюдный, продуваемый всеми ветрами, покинутый в несезон пляж был местом весьма привлекательным. Ацуши же больше привлекали кафе — небольшие кондитерские, уютные ресторанчики у парка, из которых так вкусно пахло сластями, кофе и свежей пищей. Ацуши даже наскреб бы денег на пару порций, но столиков не оказалось. Стайки влюбленных оккупировали все, куда не глянь. — Не хочешь обсудить детали у нас, в здании мафии? — вкрадчиво интересуется Акутагава. — Или давай распугаем их! Зато столько даровой еды будет. Даровой и вкусной. — Воздержусь, — отвечает уже проголодавшийся Ацуши, понимая, что дразнят его со знанием дела. Неплохой вариант бы использовать силу и получить то, что так хочется. Только Акутагава, похоже, не понимает, что стоит сорваться лишь раз и тогда более сильный Ацуши вообще заберет все, что пожелает. А ведь они все еще под одним зонтом, и бледные, но поблескивающие, словно их специально увлажнили, губы Акутагавы так близко. Ацуши качает головой, осторожно, чтобы только слегка успокоиться, касается тыльной стороны его ладони своей. Тени от Расемона как штормовые волны бьются у лица, не касаясь кожи. — Отзови его, — вздыхает Ацуши. — Да понял я, — Акутагава громко вздыхает, и тени исчезают. Понял он то, что Дазай зачем-то поиздевался над ними, поскольку, как выяснилось теперь, их оппоненты прибывают в город лишь завтра в обеденное время. И нужно бы разбежаться, но дело так и не обговорено толком. Дождь не желает кончаться. Ацуши может стоя выпить кофе в уголке, поесть, затем пойдет обратно, прикрывая голову кофтой. Денег в обрез, хватит лишь на автобус. Может, право, прямо тут и заночевать, чтобы завтра никуда не добираться? Кругом неприютно, и только вертится в пелене дождя колесо. Уже не для того, чтобы служить для обзора. Ацуши уставляется на него и даже не замечает, что Акутагава пристально следит за его глазами. — А пошли туда, тигр, — вдруг говорит он. — Там сверху есть зонтики. Ацуши обмирает, расширяет глаза. Колесо медленно крутится, Акутагава медленно заносит руку, сложенную в кулак, и ударяет Ацуши чуть выше лба. Совсем не так сильно, как бил Ацуши раньше, а просто чтобы разбудить. Прикосновение знакомое, совсем не обидное, и Ацуши невольно двигает шеей, трется, не до конца понимая, на что именно выходит похожим их контакт — получается, что Акутагава его гладит. Тот мгновенно, в свою очередь, отдергивает руку, как от огня. — Конечно, — уже оживленно отзывается Ацуши, — это даже символично, вести разговоры в таком месте. Ему хочется добавить, что Дазай-сан мог бы одобрить, ведь оттуда так удобно скидываться, но умалчивает такую удачную шутку. Акутагава и так выглядит раздраженным, вполне себе созревшим, чтобы уже быть готовым совершить вместе с Ацуши двойное самоубийство! Если, конечно, не смутится. К колесу очереди нет, на нем слишком много свободных мест. Ацуши неловко присаживается на самый край сиденья и берет в руки плотный ремень с тяжелой застежкой. Акутагава же прислоняет зонтик к стене их подвесной корзины и с удобством расставляет ноги, игнорируя меры безопасности. Колесо трогается, а они все молчат. Акутагава совсем не моргает, норовя заглянуть в глаза. Он заговаривает лишь в метрах двадцати над землей. — Значит, тигр, тебе со мной куда-то страшно пойти? А что так? Я же не силой волоку, а приглашаю. Может, я от души, может, мафия мне дом родной. Ты вот в Агентство меня и не думал позвать, ты… Ацуши растерянно моргает. То, что он посчитал шуткой почему-то задело Акутагаву, глупо получилось. Не съели бы его в мафии. Земля все дальше, и темные тени возвращаются к лицу Акутагавы. Разумные, они зло качаются прямо у обнаженной кожи. Ветер задувает в окно, с которого исчезло стекло. — Не хотелось доставлять неприятностей, — все-таки сознается Ацуши. — Ты и так сплошная неприятность, — обличает Акутагава, вскидывая руку. Та снова сжата в кулак, и лишь указательный палец свободен, вот-вот коснется лица вперед теней. — Мы решили, что не враги пока, а сам… У нас, между прочим, весело. Вечеринка. И на тебя бы всего хватило. Ацуши не верит ушам, с чего это вдруг Акутагава так сильно завелся. Никак ему обещали хорошую премию за то, что притащит человека-тигра в мафию. Слова не идут на ум, а Акутагава, наконец, отстает, сам понимая, что перегнул. Видно, как это его стесняет, но сказанного не воротить. Колесо ползет вверх медленно-медленно, и подъем перестает быть плавным. Вагончик, в котором они поднимаются, дрожит теперь, совсем как смущенное непониманием четкого мотива собеседника сердце Ацуши. Если бы он позволил себе, то признал бы сейчас, что Акутагаве он небезразличен, прямо как и тот ему. На самом деле, Ацуши бы вполне привел его к себе. Не будь там Кеки. В крохотную комнату, где два футона лежат на полу так близко… Ацуши не смотрит на город, он уже видел его с высоты, это больше не интересно. Он глядит на Акутагаву, мечтая, чтобы тот ответил на его смутные, неправильные во многом чувства. И даже на фоне пасмурного неба замечает, как на чужое лицо набегает тень. — Черт, тигр, — вдруг жалуется Акутагава, явно неохотно, но почти плачевно. — Зря мы это все… И прикрывает рот тонкими пальцами, с силой прижимая их к губам, так, что кружева на его манжете красиво растекаются по коже. Но на этот раз кашель не забивает его. Он попросту весь сереет, затем — зеленеет. Ацуши когда-то видел такое. Некоторых детей, хорошо еще, что не его самого, укачивало в стареньком приютском автобусе, что служил для выезда на обработку дальних полей. У них были такие же лица — страдальческие, несчастные и смущенные. Но Акутагава же вовсе не такой! Он… сильный, очень сильный. Ацуши сам видел, сколько он может выдержать — и ненадежности, и тряски, и неустойчивости. Акутагава почти отворачивается, чуть высовывается, подставляя лицо дождю. И Ацуши вдруг становится страшно, неоправданно, он ведь знает — Акутагава, если у него закружится голова, успеет зацепиться руками, Расемоном, не поранится даже. Но… Но Ацуши реагирует молниеносно, срывается с места так, что страховочный ремень, который он все же застегнул, попросту рвется. И подхватывает Акутагаву под талию. Тот не сопротивляется, лишь тяжело дышит. Затем шепчет, почти возвращаясь в исходную позу, становясь тем ближе к Ацуши. — Меня тошнит на этот раз не от тебя. Обвитый руками Акутагава кажется таким хрупким под своей одеждой. А Ацуши шарит у себя в кармане, вжавшись бедром в его бедро, елозит через ткань по чужой ноге, ничуть не смущаясь подобным положением дел. Потому что в кармане — конфетка. Крохотный леденец, один из тех, что в магазине кладут бесплатно в цветные круглые чаши на радость детишкам клиентов. Он отстраняется немного, не помогая Акутагаве вновь удобно сесть, лишь следит за ним, удерживая конфету одной рукой, зубами разворачивает ее, затем без спроса сует в рот Акутагаве. В глубину, мимо оказавшихся очень мягкими губ. И пускай за это Акутагава скидывает его с карусели. Ничего, что сейчас они — на самой высокой точке. Это будет вполне справедливой расплатой за это соприкосновение, такое краткое, но обдавшее жаром до самых кончиков пальцев ног. — Прими ее, — убеждает Ацуши, — и станет легче. К удивлению Ацуши, Акутагава послушно перемещает ее за щеку. На его лицо возвращается краска, скулы чуточку розовеют. — Я никогда не катался на аттракционах, — вдруг сознается он с некоторым вызовом. — Смешно, правда, тигр? — Я тоже, — кивает ему Ацуши, возвращаясь на место. Ацуши кажется, что у Акутагавы светлеет взгляд и уголки его губ вновь поднимаются. — Ну, принял я конфету твою. Не шикарно, — подытоживает он. А затем демонстративно открывает рот и показывает на языке кислотно-зеленый леденец. Ацуши ощущает запах лимона и мяты, вот чем еще наверняка долгое время будут пахнуть мягкие губы Акутагавы. — И зная, какой сегодня день… Ну ты не можешь после этого не ответить согласием мне! Акутагаве все еще не слишком хорошо, это очевидно. А Ацуши — уже. Он расширяет ноздри, он пристально смотрит Акутагаве в глаза. Ему начинает казаться, что со стороны Акутагавы все совсем не игра, когда тот добавляет: — На самом деле, на вечеринке в мафии у нас одна пьянь. Я тебя домой отвести хотел. Завтра бы вместе двинули караулить ублюдков в порту. Акутагава прикрывается ладонью снова — на этот раз пряча за ней все лицо. Ацуши глазам не верит, словам не верит, не верит даже в то, что стоит в теперешний миг на земле, а не все еще падает с Моби Дика. Вагончик снова начинает качать, он заходит уже на снижение, но до того еще чересчур долго. Ацуши сам не понимает, как вдруг ему приходит в голову взбалмошное решение, и, еще не успев оформить его в четкую мысль, начинает действовать. Даже если Акутагава и подшутил, Ацуши бы все равно поверил ему сейчас — такому необычно податливому, позволившему уже так много. А потому — Ацуши вновь поднимается, подхватывает зонтик, а затем предлагает руку и говорит: — Тогда пошли скорее. Акутагава тихо покашливает, но Ацуши понимает, что это он впервые слышит его смех. Застенчивый, явно редко идущий в ход. — А ты становишься умнее, тигр, — словно хвалит он, переплетая их пальцы, и сила его такой тонкой на вид руки не может не впечатлять. Незаметно подступивший вечер кажется черным, как бездна, и даже яркая череда огоньков празднующего города не искореняет этого впечатления. Черные лужи дрожат на твердом асфальте, чем-то похожие на живые тени. Но Ацуши совсем не боится темноты. Он сам крепко сжимает руку Акутагавы. Через мгновение они в обнимку прыгают с колеса обозрения.