Black Out

*** Омега. Такое коротенькое слово, но сколько же в нем рокового смысла. Рокового не только для представителя этого вида, а также и для альфы, которого этот самый представитель соблазнял одним своим существованием. Да и случай тут был незаурядный, ведь этим самым омегой был русский агент под два метра ростом с непростым характером и крутым нравом, способный вывести из строя всего лишь таким невинным, хотя бы судя по названию, «поцелуем в ушко». Соло часто задумывался, как так могло выйти и почему именно ему не свезло столкнуться с этим неприступным ходячим соблазном, к которому было бесполезно пытаться подойти ближе чем на пушечный выстрел с какими бы то ни было непристойными, вполне свойственными любому здоровому мужчине сексуальными предложениями. До чего же Илья был хорош и как невыносимо недоступен. Это-то и распаляло больше всего, и Наполеон никак не мог забросить мысль о покорении этого русского Эвереста, представляя до чего горяч может быть секс с таким необычным партнером. Курякин же, судя по всему, сам не понимал, насколько он был замечателен в своей уникальности, ужасно смущаясь своей принадлежности к омегам и всячески стараясь скрыть свои отличительные особенности. Резкий запах одеколона с интригующим названием «Troyka» был призван если и не замаскировать, то хотя бы изуродовать потрясающий аромат омеги. Бесформенные куртки и простая одежда прекрасно справлялись с тем, чтобы укрыть от поверхностного взгляда ладную фигуру мужчины. Серая, неприметная коппола — обязательный атрибут экипировки русского — добавляла общей картинке нелепой суровости, и из-под этой кепки неизменно можно было различить два ледяных сверла, впивающихся прямо в грудину и распарывающих ее насквозь, отгоняя прочь недостойных смертных. Сжатые в тонкую линию губы и пшеничные волосы, тонкие крылья носа в вечном напряжении и барабанящие в подкатывающей ярости по столешнице пальцы — таков был этот запретный плод, который так и манил Наполеона его попробовать. Это был личный вызов для Соло, этого омегу хотелось добиться любой ценой может быть именно потому, что Илья так отчаянно этому противостоял. Наполеон привык к легким победам. Обладая крайне привлекательной наружностью и недурным содержанием, умеющий играючи очаровывать всех и каждого, Соло успел подмять под себя не мало бет и омег, и все они отдавались ему с огромной радостью и неподдельным желанием, иногда даже докучая своим излишним расположением и бесцеремонной инициативностью. Тут же Наполеон постоянно наталкивался на высокую, толстую стену неприятия, грубые язвительные комментарии сквозь зубы и враждебную отчужденность, которая вынуждала его постепенно забросить свои попытки сблизиться с русским, превращая их в уже автоматически вырывающийся и не имеющий никакой особой целенаправленности флирт. Поэтому для Соло стало полной неожиданностью, когда на свою привычную, беззаботно брошенную реплику с относительно откровенным подтекстом, вместо рычания в духе «Ковбой, ты совсем обнаглел?», он внезапно получил довольно дружеское предложение опрокинуть по стаканчику в честь удачно завершенной эвакуации, которая отнюдь не представляла собой ничего особенно сложного и точно не требовала такого роскошного отмечания. Ошарашенно кивнув в ответ и протянув «okay», Наполеон задумчиво смотрел вслед удалявшемуся в свой номер, подозрительно дружелюбному напарнику, прикидывая варианты, которые могли подвигнуть смурного русского добровольно захотеть провести с ним свое свободное время. Они встретились в баре через несколько часов, и Илья теперь вел себя еще более необычно, отклоняясь все сильнее от холодного полюса своих привычных настроений к уютному расположению, начиная с легкого приятельского хлопка по плечу и заканчивая заказом сразу целой бутылки спиртного, вместо ожидаемой пары стаканов. — Cheers! — бодро произнес Илья, приподняв свой бокал, после того как услужливо разлил напиток для них обоих. — А по-русски вы что говорите в таком случае? — По-русски придется говорить тост, — добродушно отозвался Илья, пригубив виски. — Хотя можно придумать альтернативу, vzdrognem, например, или просто budem. — Занятно, — выдал Наполеон, слегка покачивая в руке стакан и все еще не понимая толком, чему обязан такому поразительному радушию. Илья же, будто не замечая замешательства американца, тут же прикончил свою порцию и многозначительно уставился на Соло в ожидании момента, когда тот удосужится наконец расправиться с содержимым своего бокала. Наполеон решил не испытывать судьбу и принять хорошее настроение русского как данность, и с легкой улыбкой сделал приличный глоток. Курякин на это лишь выразительно осклабился, не отпуская его из захвата своего пронизывающего взгляда до тех пор, пока Соло не опустошил стакан полностью. — Mezhdu pervoy i vtoroy pereryvchik nebolʼshoy, — весело проговорил Илья, снова разливая виски. При этом он так сильно наклонился вперед, что невольно притерся своим коленом к бедру Соло, заставляя того перескочить с раздумий о значении этого витиеватого русского выражения на менее высокие мысли. Как бы там ни было, хотел того Илья или нет, но он был омегой, и любому альфе на месте Наполеона было бы трудно сосредоточиться на дружеском распитии алкоголя в его присутствии. Ноздри дразнил пробивающийся сквозь привычный флер мерзопакостного парфюма сладчайший аромат омеги, который определенно был намного сильнее, чем обычно. К бедру сквозь ткань притиралось чужое бедро, и это было невыносимо притягательно. Хотя сам Курякин словно и не замечал происходящего, дразняще покачивая коленом и снова отпуская какую-то остроту на русском. Мозг отказывался воспринимать реплики не то что на чужом, но и на родном языке, окутанный плотным слоем сводящей с ума ватной похоти, и Соло просто не мог понять, как Илья может держать себя в руках рядом с ним. Запах, который сейчас должен был отчетливо исходить от возбужденного альфы, не мог не повлиять на омегу. Впрочем, возможно русский помимо нетипичной для омеги внешности и поведения, имел еще какие-то проблемы с обонянием. Кто его этого Курякина разберет, русские вообще были очень странным народом. Так что равнодушие Ильи можно было списать на очередное отклонение от нормы. Сам же Наполеон особой выдержкой не обладал, и ему приходилось прикладывать грандиозные усилия, чтобы контролировать себя. Он безотрывно следил за неустанно касающимся его коленом Ильи, сконцентрировав на этом все свое внимание, и очнулся только тогда, когда его русский напарник настойчиво вручил ему стакан и заботливо поинтересовался: — Всё в порядке, ковбой? — благо, теперь на английском, который Соло худо-бедно разобрал, вырываясь из плена затуманивших рассудок соблазнительных образов. — Да-да, я в норме, — смутившись своей неадекватной реакцией на такую мелочь, Наполеон слегка отодвинулся от Курякина и судорожно вздохнул. — Ну что, vzdrognem? Илья выдал нечто очень похожее на удивленную улыбку, и Соло максимально обворожительно улыбнулся в ответ. Отсалютовав бокалом, Наполеон залпом осушил его содержимое и удовлетворенно откинул голову назад. Жидкость приятно обжигала изнутри, заставляя тело обмякать. Соло разомлел, перед глазами поплыло и начало темнеть, захотелось хоть ненадолго прикрыть веки и подремать. Это желание было настолько непреодолимым, что он на мгновение ему поддался, не осознавая, что начинает проваливаться в бездну глубокого сна. Ну и крепкий же попался алкоголь, раз его, бывалого гуляку, срубило всего с двух стаканов. Объятый парализующим спокойствием разум уже не был способен проникнуть в происходящее глубже. Соло медленно, но верно уплывал в царство Морфея, и никак не смог бы уже заметить того, как Илья, с пугающе загадочным выражением лица и животрепещущим предвкушением во взгляде, отставил свой бокал, едва притронувшись, и протянул руки в сторону его начавшего заваливаться на барную стойку тела. *** Утреннее пробуждение вспороло сознание разъедающей головной болью и непонятной, жгучей тяжестью в мышцах. Наполеон давно не чувствовал себя таким разбитым и измотанным, и уже много лет не напивался до такого состояния, чтобы не помнить толком момента, когда он отрубился и что перед этим делал. А натворил он явно немало, учитывая тянущую боль по всему телу и общее неблагоприятное состояние. С трудом оторвавшись от подушки, Соло с удивлением отметил, что на нем не было совершенно никакой одежды. Он не помнил, как разделся. Более того, он понятия не имел, как сумел добраться до своего номера и улечься в свою кровать. А еще страшнее было думать о том, что он успел натворить по пути. С гнетущими мыслями и отвратительным самочувствием Наполеон затащил свое несчастное, такое тяжелое теперь тело в ледяной душ и попытался хоть немного прийти в себя. Во рту обнаружилась пустыня. Он, не колеблясь, подставил раскрытый рот под холодные струи и начал жадно глотать вожделенную влагу. Хоть немного притупив оглушающую жажду и снизив степень своих страданий отрезвляющим воздействием водных процедур, Соло пришел к выводу, что не помешает найти Илью и осторожно выяснить у него, что же именно вчера произошло. Курякин обнаружился в своем номере, оскорбительно бодрый и спокойный. Приоткрыв дверь, он недовольно уставился на незваного гостя и хладнокровно полюбопытствовал: — Что-то случилось, ковбой? — Хорошо вчера посидели? — хмуро спросил Соло, надеясь, что по его внешнему виду можно догадаться, что некоторую, вероятно большую часть этого самого вечера он совершенно не помнит. — Неплохо, — кивнул Илья, надменно вскинув бровь с намеком «Ты приперся сюда для того, чтобы задать этот дурацкий вопрос?» — Тогда ты не мог бы мне рассказать, откуда у меня на скуле этот огромный синяк и почему я чувствую себя так, будто по мне проехался танк? Курякин неопределенно пожал плечами. — Ты правда хочешь это знать? — Было бы неплохо. — Что ж, — сокрушенно начал русский, — ты прикончил в одиночку целую бутылку и пустился во все тяжкие. Ну и нажрался же ты, ковбой. — И что я делал? — настороженно спросил Соло, понимая, что нет никаких проблесков, ни малейшего намека сознания на то, что же он успел натворить. — Нууууу, — протянул Илья, склонив голову набок. — Не было ни одной юбки в том баре, к которой ты бы не попытался подкатить. Некоторые дамы, как ты догадываешься, были не слишком заинтересованы в том, чтобы заняться сексом в общественном месте, и одна особенно боевая подкрепила свое «нет» звонкой пощечиной. — Ты хочешь сказать, что женская ладонь могла оставить такой след? — Нет, думаю синяк от того, что ты ударился о край столешницы, когда уже не мог держаться на ногах, — он оценивающе взглянул на Соло, что-то прикидывая в голове. — Впрочем, сам стол ты тоже опрокинул, и все что на нем находилось тоже. — Ни черта не помню, — простонал Наполеон, прикидывая, что объяснение Ильи вполне оправдывало появление на его теле такого количества багровых отметин и синяков. Хотя, версия с танком ему нравилась больше, потому что чувствовал он себя в самом деле просто прескверно. Соло задумчиво почесал подбородок и еще раз посмотрел на Илью. Это все было довольно странно, и его состояние, и его поведение не укладывались в привычные рамки. Что вообще на него нашло? Но слова Курякина звучали довольно убедительно, и он решил принять их на веру. — М-да, похоже веселая выдалась ночка. Что за бурду мы пили? — Виски как виски, — пожал плечами Илья, одним лицом выражая, мол «Это всё? Ты еще долго будешь мне досаждать?» Соло принюхался, отвлекшись от собственных неприятных ощущений во всем организме. Запах Курякина немного отличался, все так же обильно замаскированный посторонней парфюмерной вонью, но все равно он явно разился от того, что Наполеон улавливал ранее. Но спросить он ничего уже не успел, буркнув: «Давай, приходи в себя, ковбой», Илья просто захлопнул дверь перед его носом, лишив возможности хоть в чем-то разобраться. Впрочем, мозг не был в состоянии это анализировать, и Соло побрел обратно в свой номер, надеясь, что оправится до того, как ему придется столкнуться лицом к лицу с начальством и отправиться на новую миссию. *** С того пренеприятного события прошел почти месяц. Все было хорошо, больше никаких странных реакций на алкоголь, и Соло, внезапно заделавшийся чуть ли не сторонником здорового образа жизни, снова начал позволять себе бокал другой от случая к случаю. Его русский напарник вел себя как обычно, не делая больше никаких внезапных и обескураживающих попыток хотя бы по-дружески сблизиться, и все так же резко отвечал на уже ставшие заезженным клише шуточки на тему переспать. Хотеть омегу хотелось, как и раньше, но Соло все же справлялся с этим, заваливая на горизонтальные поверхности первых попавшихся под руку дамочек и пресыщая себя в сексуальном плане настолько, чтобы без инцидентов находиться с коллегой в одном помещении. А Илья продолжал удивлять своим поведением нетипичного омеги. Будто ему вообще не нужно было никаким образом удовлетворять свое желание. Фригидные омеги, природа такое вообще допускает? Его ходячая загадка под два метра ростом и с обворожительным русским акцентом обдала его нюх странной смесью снова изменившегося аромата с тошнотворным одеколоном и удалилась куда подальше. Только вот перед этим Курякин как-то невзначай поинтересовался о его планах на вечер. И этот вопрос можно было бы считать безобидным, если бы Соло настолько не отвык от проявлений дружелюбия в свою сторону от русского громилы. И вот теперь, ломая голову над тем, что могло стать причиной для такой мистической метаморфозы, Наполеон стоял возле номера пригласившего его к себе Курякина с бутылкой отличного виски в руке. На этот раз он решил перестраховаться и принес с собой проверенный годами алкоголь, от которого его никогда прежде не развозило раньше времени. Конечно же, он не мог не поддаться обаянию омеги, который вежливо отворил дверь и усадил американца, аки дорогого гостя, на кожаный диван, снабдив подходящим случаю бокалом. С воодушевлением разлив янтарную жидкость, Наполеон внимательно посмотрел на Илью. Удивительно, каким тот был милым и учтивым, бесконечно соблазнительным, так что от одного взгляда на это чудо начиналось помутнение рассудка. Да еще и вся комната успела пропитаться запахом омеги, и эту мощь уже было никак не скрыть паршивым парфюмом. Вдыхая полной грудью завораживающий аромат, Соло окончательно поплыл, даже не успев отхлебнуть алкоголя, так что даже решился произнести тост. Только он поднял свой стакан, собираясь с духом и с разбегающимися мыслями, как его резко заинтересовало одно незначительное обстоятельство. — Почему мы пьем именно виски, большевик? — спросил Наполеон, просматривая на свет темно-золотую, с оттенком ржавчины жидкость. — А что ты хочешь пить? — снисходительно спросил Илья, вальяжно откинувшись на спинку дивана. Вроде расслабленная поза, а сколько во всем его облике было секса — уму непостижимо. Соло пришлось приложить серьезное усилие, чтобы отвлечься от обворожительного русского и вернуться к разговору. — Ну, русские же обычно пьют водку. — Не думал, ковбой, что ты веришь в стереотипы, — по-доброму усмехнулся Курякин, будто внезапно обмякнув. Как если бы он был несколько напряжен, а теперь нашелся повод с облегчением выдохнуть. — Хочешь водки, можем пить водку. — Да нет, виски тоже очень даже хорошо, — он задумчиво покрутил стакан, отметив, что Илья уже готов приняться за свой напиток, а значит, нужно было поторопиться. — Я хочу сказать тост. Можно? Илья удивленно кивнул, слегка опустив руку с бокалом и выразительно наклонив голову. Соло тут же обдало волной, притяжение усиливалось ежесекундно, и изначально запланированный довольно торжественный тост сам собой скатился в сопливое нечто, граничащее с признанием в любви обезумевшего сталкера. — Вот вы русские, у вас репутация такая, что вы нелюдимые и суровые, никогда не улыбаетесь, — Илья только фыркнул в ответ на это и снова выдал подобие улыбки. — Ты и правда не особенно любишь улыбаться, но не суть. В общем, я хотел сказать, что я рад нашей встрече. Ты хороший человек, Илья. На самом деле добрый. Честный в своих чувствах, прямолинейный, всегда прикроешь спину и не бросишь tovarischa в беде. И то, что ты оказался омегой, совсем не делает тебя хуже, что бы ты сам не думал. Я рад, что мы стали друзьями. Предлагаю выпить за плодотворное сотрудничество. Можно? Курякин явно опешил. А Наполеон так проникся собственной речью, что, едва соприкоснувшись с чужим бокалом в завершающем жесте, тут же полностью прикончил содержимое своего. Виски ласково окутал язык и двинулся дальше, покалывая глотку обжигающим теплом. Одной порции оказалось достаточно, чтобы перед глазами образовалась туманное марево. Соло растекся по дивану, недоверчиво потирая глаза. Как странно, такая сильная сонливость никогда раньше не накатывала на него настолько быстро. Нет, ну это уже ни в какие рамки просто… Что за безобразие? Он же не может просто вырубиться в номере напарника, когда тот так любезно, даже по-дружески пригласил его к себе. С трудом разлепляя налившиеся тяжестью веки, Наполеон уставился на Илью. Тот спокойно потягивал свой напиток, не проявляя никаких признаков опьянения или сонливости, и как-то предвкушающе разглядывал самого Соло, ничуть не смущаясь его чрезмерным расслаблением. Курякин словно ждал чего-то, таинственно прищурившись и сверкая своими голубыми глазами. «Вот уж точно, глаза — зеркало души. А русская душа — самая загадочная вещь», — смазанно успел подумать Наполеон, прежде чем снова отправиться в мир мельтешащих сновидений. *** Соло распахивает глаза, неверяще оглядывая пространство вокруг и прислушиваясь к своим вопиюще знакомым неприятным ощущениям во всем теле. Ну это уже переходит все границы. Он снова просыпается в своем собственном номере с невыносимой головной болью, которой, кажется, вот-вот удастся раскроить его череп пополам. Во рту дышит сухостью пустыня Сахара, забивая песком горло, а в ничего не соображающих мозгах какой-то садист размеренно бьет в гонг. Замученный стон вырывается изо рта, когда ему все же удается сбросить с себя одеяло и осмотреть беспричинно обнаженное тело на предмет повреждений. Открывшееся зрелище в точности повторяет то, что он уже имел сомнительное удовольствие лицезреть где-то месяц назад. В прошлый раз все объяснилось его буйным поведением после выпитого виски, но в этот раз он точно помнил, что едва успел осушить всего один стакан, как его тут же начало клонить в сон. И вот это уже попахивало чем-то чрезвычайно подозрительным. Едва приведя себя в порядок, Наполеон решает наведаться к Илье и потребовать у того основательных разъяснений происходящего. Курякин не заставляет себя ждать, распахивая дверь через секунду после вялого стука (это все, на что Соло оказывается способен), и выглядит просто преступно бодрым по сравнению с заявившимся к нему в номер страдальцем дня. — Что вчера было? — грубо спрашивает Наполеон, угрюмым взглядом исследуя источающего довольство жизнью русского. Курякин явно чего-то хитрит, и Соло уже близок к тому, чтобы потерять всякое доверие к этому независимому омеге, который как-то странно на него влияет в сочетании с алкоголем. — Не понимаю, ковбой, и чего ты буянить начинаешь, когда напиваешься? — невозмутимо и даже поддевающе интересуется Илья, демонстративно вскинув подбородок. — И сколько я выпил? — недоверчиво спрашивает Наполеон, не помня, чтобы успел прикончить больше одного стакана. Курякин определенно почувствовал его неуверенность, потому что оценивающе прищурился и оглядел американца с ног до головы, прежде чем ответить. — Всю свою бутылку. И мой мини бар слегка опустошил. — И что я делал? — Соло не то чтобы не был уверен в достоверности собственных воспоминаний, но все же черт его знает, на что он был способен. Может сонливость была лишь напускная, а потом он и впрямь разошелся, оставив ответственность вне постижения разумной частью сознания. Попал же он как-то потом в свой номер, да еще и сумел раздеться каким-то невероятным образом. — Да ничего особенного. Упал пару раз. Попытался подраться с портье в коридоре, — беззаботно пожал плечами Илья. — А потом вырубился окончательно, как только я тебя до номера дотащил. — Ни черта не помню опять, — простонал Наполеон, готовый биться головой об стену, лишь бы добиться появления хоть каких-то проблесков. История Ильи звучала довольно убедительно, но не объясняла толком, почему он проснулся голым. Еще Соло волновал вопрос, на что это нужно было упасть в таком случае, и с каким упорством и мстительностью должен был бить его в ответ портье, чтобы оставить такие разрозненные следы по всему телу. — Не умеете вы американцы пить, — с напускной насмешкой снова дернул плечами Курякин, намереваясь закрыть дверь. — Стой… — Наполеон пресек его попытку укрыться в своем номере от его праведного недоумения. — А ты сам-то сколько выпил? — Ну, помог тебе немного, но разве за тобой угонишься? — упрекнул его Илья, смиряя взглядом, который должен был значить «Что за глупые вопросы? Я, в отличие от некоторых, умею пить». — Ты давай, не раскисай, нам еще к начальству идти. И прежде чем русский все-таки скрылся за дверью, перебивая головную боль, до сознания Наполеона дошел еще один подозрительный факт. Запах омеги, привычно замаскированный отталкивающим одеколоном, непостижимым образом изменился, ощутимо отличаясь от того, что он чувствовал буквально несколько дней назад. Он будто стал немного мягче, пусть и разобрать толком не удавалось, но общее впечатление заставляло задумчиво почесывать затылок. Оставшись в коридоре в одиночестве, Наполеон еще несколько секунд размышлял о том, что что-то определенно в сложившейся ситуации было нечисто. Вот только что? *** Еще месяц пролетает мимо, лишенный каких-либо подозрительных инцидентов. Илья ведет себя как обычно, отстраненно спокойно в повседневности и в рабочее время периодически превращаясь в истинного, эмоционально нестабильного убийцу. Но это все ерунда, и к такому положению вещей Соло привык уже давным-давно. Поэтому он выжидает, затаившись, пристально наблюдает за своим коллегой-омегой, который все так же обильно душится и не желает проявить хоть каплю сексуального интереса в его сторону, несмотря на свою природу. И наконец, Наполеон снова получает ненавязчивое приглашение выпить, и уж теперь он точно не потеряет бдительность. — Опять виски? — скривился Наполеон, едва Илья озвучил свое предложение. — Можем просто по пинте эля. Англия же, — невинно и как-то даже обиженно ответил Курякин, будто был и вовсе не при делах. Будто и впрямь всему виной были какие-то нестандартные реакции Соло на алкоголь. Он уже начинал замечать за собой некоторую паранойю, которой так и не смог найти обоснований и подтверждений. Может, все-таки его русский напарник и был ни при чем? К тому же, раз новое задание невзначай занесло их на родину Уэйвери, то почему бы и впрямь не сходить в местный паб. Эль звучал вполне безобидно, и он уж точно не мог привести к таким жутким последствиям, как ранее алкоголь покрепче. Если все дело и правда было именно в этом. Он так и не решил для себя, во что же ему стоит поверить. Коллеги отправились в паб, удачно расположившийся недалеко от их отеля, и разместились как обычно возле барной стойки. Перед ними молниеносно появились заказанные напитки, а атмосфера с ненавязчивым музыкальным сопровождением была настолько располагающей, что Соло все-таки удалось расслабиться и позабыть про все свои необоснованные опасения. Несмотря на застилавшую помещение дымку и резкий запах от сигар, в его ноздри настойчиво пробивался манящий аромат омеги, который и вовсе сбивал с толку. Американец совсем одурел от происходящего, хотя на самом деле ничего особенного и не происходило. Как же иногда бывает чудовищно неловко быть альфой. Особенно когда с тобой рядом находится такой неприступный, и вполне вероятно что-то замышляющий омега. Наполеон кашлянул, прочищая забившуюся различными амбре глотку, и решил завести дружескую беседу по случаю. — Неплохое местечко. Что думаешь, большевик? — Очень английское, — учтиво кивнул Илья, значительно отхлебывая из бокала. — Как тебе местный эль? Получше виски будет? — Крепкие напитки уже приелись. А это что-то новенькое, — подозрительно констатирует Наполеон, рыская взглядом по демонстративно расслабленной фигуре русского. Неужели это всего лишь его нездоровое воображение? Может и правда высокоградусный алкоголь не слишком удачно усваивается его организмом, приводя к таким непостижимым памятью последствиям… — А у вас, русских, есть какая-нибудь альтернатива такому слабоалкогольному напитку? — Разве что medovuha, — пожимает плечами Илья, не собираясь слишком развивать тему и снова отпивая чуть ли не половину содержимого своего бокала. Такая расторопность так или иначе подгоняет и самого Наполеона поскорее расправиться со своей порцией, и спустя пару минут они заказывают еще по стаканчику. — На этот раз обойдемся без тостов? — как-то насмешливо, и даже непривычно воркующе интересуется Курякин, окидывая его странным, и почему-то очень даже возбуждающим взглядом. — Может, ты хочешь выпить за что-нибудь? Назначаю тебя ответственным за тост, — решительно выдает Соло, ставя свой эль на барную стойку и разворачиваясь на каблуках, с явным намерением удалиться в уборную. Все-таки его мочевой пузырь оказывается непривычен к такому количеству легкой выпивки за раз, и ему непременно нужно облегчиться. По дороге он невзначай флиртует с расфуфыренной девицей в очень короткой юбчонке, просто потому что рассчитывает хоть как-то переключиться, ибо непоколебимый русский омега пахнет до издевательства соблазнительно. Соло просто необходимо скинуть напряжение такого рода, и почему бы заранее не присмотреть возможные варианты. Все же рано или поздно их дружеские посиделки закончатся, все вернется на круги своя, а американцу совсем не улыбалось проводить ночь в одиночестве. Не после такого безжалостно обольщающего контакта со сладкопахнущим Курякиным. На обратном пути он снова игриво подмигивает очаровательной юной бете, и возвращается наконец к Илье, который, кажется, так и стоял истуканом, дожидаясь его. — Итак, тост? — усмехается Соло, поднимая свой едва тронутый бокал. — Давай снова выпьем за плодотворное сотрудничество, — формально предлагает Илья, и когда стекло уже соприкасается, торжественно звеня, вкрадчиво добавляет: «Во всех плоскостях». Наполеон лишь непонимающе улыбается, отпивая мягкий эль. А Курякин вальяжно облокачивается на стойку и смотрит… смотрит… так странно смотрит… Нежный алкоголь опускается в желудок, а в голове испуганными насекомыми разбегаются мысли. Запах омеги сквозь горечь неизменного одеколона в очередной раз дразняще ударяет по обонянию, а шум и гам вокруг начинает отходить на второй план, пробиваясь теперь словно через толстый слой ваты. Сознание медленно уплывает, а тело расслабляется настолько, что Соло вот-вот завалится на пол. Ничуть не удивленный Илья делает шаг ближе и аккуратно опускает ладонь ему на пояс, поддерживая. И прежде чем совсем отключиться, Наполеон успевает с восхищением подумать, что его только что опоили в стиле Виктории Винчигуэрры. Вот же коварный большевик. И начерта ему это нужно? Только разгадать мотивы русского отравителя нет ни времени, ни возможности. Колени подкашиваются, и Соло проваливается в темноту. *** Наполеон приходит в себя, выныривая из какой-то терпко сладостной сонливости, и на него обрушивается чрезвычайно странный коктейль ощущений. И впечатлений тоже. — Твою ж… — обескураженно стонет Илья, столкнувшись с ним взглядом. Вот именно, еще какую «твою ж». Тут Соло с ним совершенно согласен. До сознания наконец полностью доходит степень возбуждения, а нос окутан самым потрясающим запахом на свете, так что Наполеон оказывается совсем не готов к воспроизведению членораздельной речи. Потому что его собственный член, в полной боевой готовности, уже некоторое время явно живет своей собственной, довольно бурной сексуальной жизнью, трахая доселе неприступного, такого холодного с ним Курякина. — Ох, — выдавливает из себя Соло, вцепляясь руками в бедра оседлавшего его русского, и возобновляет возвратно-поступательные движения. Илья, который еще не отошел в полной мере от шока разочарования, вовсе не собирается его останавливать, открываясь с совершенно новой стороны. Наполеон и не представлял, что этот вечно невозмутимый кусок советской фригидности может оказаться таким горячим любовником. С ним в постели самая натуральная развратная омега с жадной дыркой, чего никак нельзя было предугадать по внешней топорности. Пусть Соло в своих фантазиях всегда наделял напарника особой горячностью, реальность все равно превзошла все его ожидания. Чертов мерзавец! Спускал в пустоту весь отчаянный флирт Наполеона, выстраивая показную стену отчуждения и равнодушия, когда после нагло опаивал его какой-то дрянью и восхитительно грязно имел без его непосредственного ведома. Нет, конечно, это нормальное состояние омеги — дичайше хотеть альфу, особенно в период течки. В такой период омеги превращались в настоящих животных, подчиняющихся только инстинктам, и если бы Илья не нашел способ это тщательно контролировать, то вряд ли бы ему удалось сделать такую успешную карьеру в качестве агента. В принципе, гордый и независимый Курякин нашел довольно оригинальное и вполне удачное решение своей ежемесячной проблемы. И теперь Соло намеревался выложиться по полной, чтобы показать, насколько удачнее оно могло бы быть, если бы русский посвятил его во все тонкости. Илья активно насаживался сам, невзирая на то, что распаленный Наполеон вбивался в него с бешеной скоростью. Он скользил по члену альфы, добросовестно истекая смазкой, словно имитируя превосходно отлаженный шарнир, опускаясь и поднимаясь в баснословном темпе. Впивался своими невозможными коленями до синяков в скованные бедра Соло, и умудрялся, зараза, в процессе еще одаривать жадными укусами все тело любовника. На коже уже расцветали знакомые багровые пятна, чье происхождение теперь было более чем очевидно. — Ах ты ж, сволочь, — выдыхает Наполеон с восхищением, улавливая в ответ лишь дерзкую ухмылку. Ну, конечно, потрясающий образец выдающегося лицемерия — неотъемлемого качества любого отличного секретного агента. Сначала сам же впивался зубами, прокусывая кожу насквозь и оставляя жуткие отметины, а потом с утра равнодушно фыркал, выглядывая из-за дверного косяка своего номера и выказывая раздражение на любой вопрос недоумевающего Соло. Наполеон и не предполагал, что в одном существе может томиться столько страсти. А теперь вся эта страсть обрушилась на него сметающим водопадом, выгибая дугой на простынях. Вес Ильи давил именно там, где требовалось, наполняя все тело сладкой негой, и каждый вдох и выдох давался с трудом не столько из-за активных физических упражнений, сколько из-за ошеломляющего запаха. Если раньше омега пах просто умопомрачительно, даже невзирая на все маскирующие средства, то теперь Наполеон с трудом мог подобрать подходящее слово, чтобы описать то, что лилось патокой в жаждущие, расширяющиеся в сбивчивом нетерпении ноздри. Амброзия, ничто иное. И примесь гадкого одеколона давно успела выветриться, оставив лишь безукоризненную прелесть аромата течного омеги. Это было настолько охренительно и непростительно несправедливо, что в какой-то момент, когда мозги окончательно расплавились, Соло решил пресечь навязчивое стремление Курякина все время быть сверху и держать все под своим стальным, несвойственным омеге контролем. Кто здесь альфа, в конце концов? Почему именно он, а не Илья, млеет от каждого прикосновения, растекаясь по постели безвольным желе, пока на нем скачет этот все еще прекрасно владеющий собой робот. Понятное дело, что у русского выработалась привычка все делать самостоятельно, но теперь-то у омеги был вполне себе бодрствующий альфа, а значит, пришло время поменяться ролями. Один рывок — и Наполеону удается оказаться сверху, обрушивая подначивающе рычащего Илью лопатками на кровать, не прерывая при этом полового акта. — Не слишком ли много на себя берешь, ковбой? — на каком-то чистом упрямстве интересуется Курякин, давясь стонами. — Заткнись и получай удовольствие, — Соло сам не ожидал от себя такой несдержанности, но играющий на нервах адреналин выпускает на волю внутреннего зверя, намереваясь приструнить зазнавшегося омегу. Он двигается вперед, в самом деле затыкая русского мазком грубого поцелуя в челюсть, а после захватывает в плен дерзкий рот, превращая любые возможные реплики в бессвязное бормотание. Как же Наполеону нравилось просто втрахивать в приглашающе пружинящий матрас своего слишком долго находящегося вне зоны сексуальной досягаемости напарника. Его столько времени откровенно и жестоко динамили, но теперь, наконец-то, он получил возможность отыграться по полной. Пальцы поджимаются на ногах, от того, как же ему невообразимо хорошо. Илья такой распростертый, такой жаждущий и жадный, что нет никаких сил злиться на него за злосчастный обман, лишивший Соло приличной доли древнего, как мир, удовольствия. Благо, теперь есть возможность наверстать упущенное, и уж ее-то он ни за что не упустит, даже если русский вновь вздумает брыкаться, отстаивая свое право доминировать. Истекающее смазкой нутро засасывает в себя его член, стискивая в невероятном объятии, как и полагается во время секса с омегой. Несмотря на всю свою своенравность, против природы все-таки не может попереть даже Курякин, и Соло чувствует, как смягчается его соблазнительный аромат, обозначая некоторую степень капитуляции. Постепенно дерганный темп переходит в нечто размеренно просчитанное, но не менее приятное. Словно они настраиваются друг на друга в извечном ритуальном танце, соединяющем в их случае помимо тел, еще и сами нервные окончания. Илья прикрывает глаза, насаживаясь как можно сильнее, и стонет тягуче, карамельными переливами. Так, что Соло ощущает сладость на кончике языка. И голову кружит от одуряющего аромата согласия и принятия. Он тянется вперед и касается приглашающе раскрытых губ омеги, вклиниваясь языком внутрь и шарясь по всей мякоти рта в поисках ответного одобрения. Языки сплетаются гремучими змеями, танцуя свое лихорадочное танго. И Наполеону кажется, что ничего более замечательного в его жизни еще не происходило. Эта оттаявшая глыба, мечущаяся в его руках живым огнем… И звуки, и запах, сражающие наповал. Неугомонный Илья, словно внезапно осознав свою непозволительную податливость, снова затевает борьбу за ведущее положение, подминая Наполеона под себя. Они перекатываются в яростной схватке, едва не падая с кровати, и Соло все же позволяет русскому победить. У него нет сил спорить, он просто снова выламывается дугой, со всей дури вминаясь затылком в подушку. И чувствует, как разрядка накатывает всесмывающей волной. Еще несколько рваных движений бедрами — и ощущения настолько ошеломительные, что альфа-узел в основании члена, которому он обычно не дает воли, набухает сам собой, срастаясь с телом омеги и пронзая их обоих запредельным наслаждением. Илья сотрясается в руках Соло, слабо умудряясь удерживаться на сгибах локтей, чтобы не завалиться окончательно на его грудь. И остается лишь поражаться железной выдержке Курякина, пока оргазмические волны накрывают их обоих одна за другой. Все-таки напор становится невыносимым, и Илья опадает на него, размякая и содрогаясь всем телом с этим удивительным, таким непривычным, просто бесподобным выражением счастья на лице. Он внезапно впивается зубами в плечо Соло особенно сильно и даже как-то подло, учитывая текущую общую уязвимость под воздействием эйфории. Конечно, это от избытка ощущений. И сейчас Наполеон, наверное, совсем не против очередного багрового кровоподтека. По крайней мере, он знает откуда берется каждая из этих нетерпеливых и явно собственнических меток, так что у них значительный прогресс в отношениях, пусть и придется сообщить об этом самому Илье многим позже. Сейчас он просто поддается кайфу, стискивая омегу в объятии, извиваясь ненасытным червем и притираясь сильнее, чтобы проникнуть как можно глубже, впаиваясь в чужую простату и щедро делясь непостижимым наслаждением. После очередного укуса, Соло начинает мстить, злее вгрызаясь зубами в подставленную шею, уже совсем обезумевшего от удовольствия Курякина. Он жадно слизывает выступающую кровь, упиваясь вездесущим ароматом омеги. Их замыкает друг в друге, и они просто сотрясаются в дурной лихорадке. Соло вцепляется до побелевших костяшек в навалившееся на него тело, прошибаемое спазмами от нескончаемой лавины оргазмов. Вдыхает жадно амброзию, прямо из впадинки возле шеи и из пота, стекающего с коротких русых волос, проезжаясь носом по покрытой испариной коже с чувственными нотками вожделения и тотального расслабления, неумолимо наступающего, несмотря на все еще не сошедшую встряску. Когда накал спадает, вместе с истощенным альфа-узлом, возвращая хоть какую-то ясность мысли, они плавно расцепляются. И Илья откатывается в сторону, обрушиваясь своим немалым весом на многострадальный матрас. Они так и лежат некоторое время, пытаясь отдышаться от прошедшего марафона. И Соло отупело смотрит в потолок, недоумевая, как же ему довелось вообще оказаться в такой ситуации. Чудо, не иначе. И пусть мышцы еще непослушно подрагивают, но он все равно не может спустить все на тормозах, поэтому собравшись с духом приподнимается на локте, скептически осматривая как и прежде невозмутимого, пусть и растаявшего после серии шквальных оргазмов, омегу. — И что это было? — приподняв бровь, спрашивает Наполеон. — Не хочешь объясниться? Илья неохотно повернулся к нему и вздохнул, выглядя при этом так, словно его уже слишком давно достают подробным допросом. Соло наивно хотелось верить, что тот испытывает хотя бы подобие раскаяние хоть где-то в глубине души. Судя по всему, очень и очень глубоко… Да в конце концов, его приперли к стенке, можно хоть немного напрячься, а не вот так закатывать глаза! Чертов русский. — Что ты хочешь знать? — флегматично спрашивает Курякин, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи, не дающей погрузиться в блаженный сон. Нет уж, Соло не сомневается, что был просто великолепен, но пришло время положить конец неоправданным провалам в памяти и нелепому обману, которым русский столько времени затыкал его фонтанирующее недоумение. — Серьезно? Что это была за фигня, которой ты меня пичкал, а потом бессовестно насиловал мое бессознательное тело, — хотя все его мозги уже утекли куда-то вниз и взорвались на тысячи мелких кусочков, но он все равно умудрялся строить из себя обиженную невинность. Хотелось бы верить, что у него все же было на это право. — Я тебя не насиловал, — фыркнул Илья. Но Соло был непоколебим, сверля наглого омегу недовольным взглядом, как ему самому казалось, не слишком успешно. И все же, по какой-то необъяснимой причине, Курякин сдался. — Ладно. Чего теперь-то скрывать? Это снотворное. Особое снотворное, разработанное нашими учеными в КГБ. Отрубает сознание, не затрагивая рефлекторные реакции. Отлично проявляется в крепком алкоголе, просто находка для встреч с вечно пьющими свой паршивый скотч главами террористических группировок. — И какого черта ты решил испробовать его на мне? — Мне стоило найти другого альфу на период течки? — саркастически интересуется Илья, а у Наполеона все внутри сжимается от надуманной ревности. Этого еще не хватало. Он истерически мотает головой во всеотрицающем жесте, не зная, как можно еще выразительнее передать свое несогласие. Это сокровище он никому не отдаст. Пусть Соло и не слишком участвовал в предыдущих интимных встречах, но по крайней мере чертов Курякин предавался разврату именно с ним. — Я почему-то так и подумал. — Итак, в первый раз ты просто воспользовался моей одержимостью и подсыпал мне наркоту прямо в бокал. Я правильно понимаю? — Соло отматывал события назад, стараясь как можно тщательнее разложить все по полочками. Для их будущих отношений, в продолжении и бурном развитии которых он теперь не сомневался, требовался крепкий фундамент, не подразумевающий недопонимания. Карты на стол, tovarisch Курякин. — Ты был таким уязвимым, что я просто не мог не воспользоваться. Так пожирал меня взглядом, — как будто оскорбленно и даже осуждающе пояснил Илья. Кто тут вообще жертва? Ох уж это бессовестно, якобы случайно притирающееся к нему колено, которое и отвлекло все его внимание от бокала… — Хорошо. Это ясно. Но во второй раз я пришел со своей бутылкой, когда ты успел? — пораженно выдохнул Соло, натыкаясь на невообразимо хитрющий взгляд русского. И это вот его-то он считал прямолинейным и искренним в своих чувствах? Как же он, оказывается, заблуждался. Его водили за нос несколько месяцев, а он позволял это вопиющее безобразие, мучаясь потом последствиями от подмешанного ему экспериментального недоразумения, страдая от похмелья и даже не подозревая, что таки нагнул вожделенную задницу. Ладно, вопрос о том, кто кого нагнул лучше оставить, учитывая все произошедшее. — Гхм, — Илья будто прочищал горло, но на самом деле очевидно глумился над ним. — Я перестраховался и обработал веществом стенки бокала. Так что совсем неважно, чей бы мы алкоголь пили. Твой, или из моего мини бара. — В пабе тоже все ясно. Не стоило мне отлучаться, — сокрушенно выдохнул Соло, не веря, что позволил настолько усыпить свою бдительность, хотя и собирался непременно держать ухо востро. Всему виной изменчивый запах омеги во время течки — действует на альфу похлеще любого транквилизатора, вызывая беспрекословное доверие. Пусть таким преимуществом русский и не пользовался, заглушая амброзию дурацким одеколоном, но видимо и полученной пробившейся дозы Наполеону хватило сверх меры. — Это да, — скромно кивнул Илья. — Только из-за слабости напитка таблетки подействовали не так, как предполагалось. — Конечно, я ни в коем случае не должен был проснуться, и снова пропустил бы лучший секс в своей жизни, — саркастично проворчал Соло, пристально разглядывая тело омеги, на этот раз тоже покрытое следами всепоглощающей страсти. — Лучший? — скептически насмешливо уточняет Курякин, горделиво отводя голову назад. — А у тебя довольно убогая сексуальная жизнь, ковбой, несмотря на все твои победы на любовном фронте. — Сегодня передо мной пал бастион, — шепчет Соло, даже не обижаясь, и смотрит Илье строго в глаза, пробираясь своим взглядом глубже. Этот русский подлец не посмеет спорить о том, насколько хорош был секс. Отметины на их телах были красноречивее любых лживых слов. Да что уж там, красноречивее любых напыщенных комплиментов. По одному виду, по вспухшим от поцелуев губам и сытому выражению в глазах легко понять, что в этот раз омегу оттрахали куда лучше, чем ему самому удавалось сделать это безвольным телом находящегося в отключке Наполеона. И альфа-узел никак не смог бы набухнуть в бессознательном состоянии, это уж точно. Так что сегодня они оба сорвали джек-пот, и незачем лишний раз хорохориться. — Смотри, не возгордись, — бурчит Илья, нарочито отодвигаясь, и Наполеон вовремя перехватывает его, притягивая обратно. «И что это за альфа замашки?» — одной выгнутой бровью интересуется Курякин, но Соло не намерен даже зацикливаться на этом демонстративном отстаивании независимости, когда чертов омега пахнет так сладко, что можно почувствовать довольное урчание кота, нализавшегося сливок. Они срастаются в ленивом поцелуе, и кажется, это все-таки капитуляция, вот только не разобрать толком, чья именно. — Не смей больше никогда лишать меня этого, — угрожает Соло, прикусывая и без того разукрашенную красным шею, а Илья только фырчит в ответ. — Посмотрим, ковбой, — многообещающе отвечает Курякин, немного приподнимая уголки губ. Но Соло уверен, что несмотря ни на что больше не допустит, чтобы его омега проводил свою течку в одиночестве, удовлетворяясь лишь его бессознательным туловищем. Да что там в течку. С этого самого момента он просто в принципе не даст этому наглому русскому возможности продохнуть. Он вытрахает из него компенсацию за все пропущенные ночи, и пусть тот только попробует сделать вид, что ему нет до этого никакого дела. Больше такое не прокатит — в этом Наполеон уверен на сто процентов. И, судя по вызывающе игривому взгляду Ильи, тот тоже прекрасно понимает, что теперь ему не отвертеться. Да и надо ли?