Медленная звезда

Это случилось летом. На часах было три часа ночи, а Шура в это время ворочался в постели, так как ему то и дело приходили сообщения от Бортника. За окном сверкало небо, гром разносился по всему побережью, где сейчас, на время отдыха, поселился Шура, снимая небольшой домик. Дождь лил как из ведра весь день и, наверняка, будет лить еще пару. Оставалось только надеяться, чтобы весь отпуск не просидеть вот так, в халупе. — Что делаешь? — с громким сигналом пришло сообщение на мобильный. — Переписываюсь с одним полуночным придурком, — просопел Шура, вбивая текст для ответа согруппнику. — Почему не спишь? — тут же пришло еще одно сообщение. — Спроси это у себя! — ответил он. — Почему я не сплю, Лёва? После этого, пользователь вышел из сети, и Шура, отбросив телефон на соседнюю подушку, прикрыл глаза. Заснуть не вышло - всего через считанные минуты его вытащил из дремы входящий звонок со скрытого номера. — Я твоя медленная звезда! — запели на том конце. Шура шумно вздохнул, услышав голос Лёвчика. В трубке слышался шум дождя и раскаты грома. Голос друга был достаточно громким, но таким нежным и бархатным, что Шура улыбнулся теплым чувствам. — В глубине далекого моря, того, что влечет… — продолжал напевать Бортник, замолкая и посмеиваясь. После этого последовал звонок в дверь, и Шура поплелся открывать, но не спешил. Его очень интересовало, кто мог припереться в столь поздний час. Но и бежать сломя голову он не собирался. Едва Уман подошел к двери, тот, кто был за ней, в это время выдавал ритмичные звонки песне. Вот тогда Шура понял кто этот ночной гость. Лёва тем временем продолжал петь: — Я твое грустное солнце… Может откроешь? Тут Шура опомнился, что слишком увлекся. В итоге сломался и, усмехнувшись, отворил дверь. На пороге стоял Егор Михалыч с красивейшими голубыми цветами в горшке в руках. Уман не смог не улыбнуться, смотря как довольно лыбится во все тридцать два зуба его друг. Мужчина был насквозь мокрый: пропитавшаяся влагой футболка с принтом Микки Мауса и узкие джинсы сидели в облипочку на его теле. Волосы были беспорядочно разбросаны и сбрасывали с себя слезы неба прямо на пол. — С… — замешкался улыбающийся Лева, глядя на то, что у него в руках, — горшочком… букетов не было, фиалок под дождем… Шура, качнув головой, поразившись глупости и, с другой стороны, потрясающему, только неясному поступку друга, рассмеялся. — Я… Я просто не мог привыкнуть к мысли, что не увижу тебя два месяца! — закончив петь, выпалил, безумно улыбаясь Лёва, — Представляешь, я всю ночь не мог уснуть. Просто лежал в постели и понимал, что прошла всего неделя, а я уже смертельно соскучился. Может, тебе это покажется странным, все мои слова, но я, вдруг, почувствовал себя таким одиноким, — продолжал свою «исповедь», Бортник, — Все эти семь дней я безуспешно пытался смириться с твоим отъездом, но мысль о том, что тебя не будет еще больше месяца заставляла меня сходить с ума. Так же, как и ты… Шура просто стоял и с переполняющим его чувством нежности смотрел на того, кто прилетел с другого конца земли, только чтобы повидаться с ним. Смотрел на этого промокшего придурка, который протягивал ему горшок с цветком и что-то лепетал. Речь из уст Лёвы лилась тихо-тихо, словно он сам боялся сказанного, и одновременно с таким возбуждением и удивлением, что Уман лишь качал головой в умилении. А когда трогательная речь солиста закончилась, Шура аккуратно забрал из рук друга горшок с цветком и, поставив его на трюмо, притянул Бортника к себе, обхватывая за талию и приникая к его губам. Лёва застыл в нерешительности. Подобных действий от гитариста он совершенно не ожидал и, от части, растерялся, почувствовав наконец такой желаемый за множество лет поцелуй. Только когда Шура, разочаровавшись в своём секундном порыве, посчитал нужным отстраниться, Бортник все-таки ответил на поцелуй, охватывая спину друга руками, запуская пальцы в его длинные волосы и плотнее прижимаясь к нему всем своим телом. Получив тем самым косвенное разрешение от Лёвы, Шура уже вел себя раскрепощеннее. Он позволил себе прижать друга к двери, стараясь как можно мягче и нежнее покусывать губы, проникать языком, исследуя рот друга, углубляя поцелуй. Требовательнее, настойчивее. — Шур… — запыхавшийся Лёва приложил ладонь к губам удивленного гитариста. Во взгляде Бортника читалась неловкость и даже, откровенно говоря, с несколько капель стыда. Но все это не могло соперничать с рвавшимися из него чувствами любви и желания. Однако, была озадаченность на лице этого милого создания, и Шура уже принялся грешить на себя. — Зачем ты это делаешь? — неожиданно напал с вопросами в не самый подходящий момент, Лёва. — Ты это серьёзно? — прыснул Шура, не отдаляясь от солиста и не давая тому отодвинуться ни на сантиметр. Шура держал его все так же, крепко прижимая к себе, ощущая приятную тяжесть внизу живота. Штаны в области паха стали до невозможного тесными. Хотелось скорее выбраться из них. Бугор от эрегированного члена давал Лёве понять, что гитарист чертовски возбуждён. Раскрасневшиеся мужчины долгие десять секунд смотрели друг на друга. Лёва, чувствуя сквозь одежду плоть возбужденного друга, заметил, что сам возбуждён не меньше и вот-вот сорвется так и не выяснив самого главного для себя. Но для начала он должен был расставить все точки над и. — Глупый ты, просто люблю! -, Шура легко мазнул губами по шее Лёвы, заставляя солиста дрожать в его руках. — Люблю больше жизни, Лёвчик… — Я имя твоё, произнесённое жестом, — ласково пропел Бортник, — Беспризорного ветра, на берегах тишины. — Именно, за это я тебя и люблю, чудо! — захохотал Уман. Лёве этого было более чем достаточно. Едва Шура закончил говорить, от всех последующих речей его рот закрыл солист, что налетел ураганом, осыпая его лицо десятками поцелуев. Гитарист не медлил и в следующий миг уже вел Бортника к большому дивану в гостиной. Через некоторое время, они благополучно расстались с одеждой. Уман, нависая над исходившим в желании друге, покусывал кожу на его груди. Балуясь с ощущениями Лёвы, он посасывал кожу на ключицах, оставляя багровые пятна, что через пару часов превратятся в синяки. Он кусал его соски, не забывая об аккуратности, смыкая зубы и оттягивал, ловя стоны и вздохи. А Лёва не стеснял себя ни в чем. Взяв на тумбочке рядом вазелин, что оказался очень кстати, гитарист смазал анальное отверстие друга. Боясь причинить боль, Шура, вовлекая в поцелуй Лёву, ввёл в него сначала один палец, а потом уже два, за что был награжден прокушенной в кровь губой и приглушенным вскриком со стороны второго. Уман осторожно вводил пальцы все глубже и жестче, давая солисту почувствовать примерные ощущения от контакта. Затем, осторожно добавил третий палец, растягивая и предотвращая тем самым непоправимые ошибки. Спустя несколько секунд подобного массажа, Шура уже не мог держать себя. Он обмазал обильно своё достоинство тем же самым вазелином и вошёл в Лёву целиком и сразу. Не церемонясь. Лёва, от слишком резкого проникновения, застонав, прикусил запястье, положив другую руку на грудь Умана, но не отталкивая, скорее ища поддержки. Шура не спешил продолжать движения. От первого толчка Лёва напрягся, что лишь добавляло ему боли. Гитарист, заметив это, нежно провел своей горячей ладонью по торсу мужчины. — Расслабься, грустное солнце! — сказал он поглаживая внутреннюю часть бедра Бортника. И это подействовало, постепенно мужчина расслабился, — вот видишь! Шура тепло усмехнулся и наклонившись к другу снова поцеловал его, начав медленные движения. Сжав в своей руке член друга, он начал, в такт своим действиям, надрачивать Лёве, ловя разносящиеся по всей комнате стоны. Он целовал его так, как никого не целовал. Любил Бортника так, как никого не любил никогда. Даже с законной супругой ему не срывало крышу так, как с ним. С каждым движением, крики становились громче, но они и не пытались приглушить звуки. Спустя какое-то время, Лёва стал немного оживленнее и несмело насаживался на член Шуры. Тот с улыбкой и наслаждением прижал мужчину к себе и перевернулся с ним на спину. Его действия стали грубее, тем самым задавая быстрый темп. Он входил в своего друга во всю свою длину заставляя Лёву скулить от переплетения все еще испытываемой боли и постепенно накрывающего их обоих блаженства. Когда к фронтменам слишком близко подошел пик их удовольствия, Шура поднялся и со всей своей любовью и страстью сжал тело солиста, вжимая его в себя. А сам водил кончиком языка по его телу, посасывал мочку уха с серьгой. Витиевато скользил по скуле, находя распухшие от поцелуев губы друга. Кусая их, посасывая, облизывая и впиваясь, врываясь в рот языком. Не прерываясь он продолжал дрочить в руку тому, кого любил больше всех на свете. Толчки мощнее, стоны громче и так продолжалось пока их обоих не накрыла волна оргазма, что отозвалась судорогами в каждой частичке тела музыкантов. Успокаивая свое учащенное дыхание, Шура повалил себя и любимого человека, не спеша расцеплять тесные объятия и уткнувшись в шею Лёве поцеловал. — Шур, я дико хочу жрать! — шумно дыша, объявил солист. — Пошли, медленная звезда, что-нибудь придумаем! Поднявшись, Шура накинул на друга плед, что лежал на стульчике рядом, а сам, надев шорты пошлепал босыми ногами в кухню. Лева встал и сразу же подошел к окну. Вставало солнце, рассыпая утренние лучи по побережью. Казалось, что не было того ливня и природной истерии. Лишь ясное голубое небо над головой. И сейчас Бортник в действительности почувствовал себя в раю. В прекрасном месте, с любимым человеком. Войдя в приподнятом настроении к Уману в кухню, солист раскрыл полы пледа. Он накинул их на плечи Шуры, и прижался к его спине, вслушиваясь в неровное, от ночного рандеву, сердцебиение. — Шур, давай останемся здесь… — тихо прошептал Бортник. — Давай!