Рисовые поля навсегда

Километров через пять после того, как Ханамия свернул с главной дороги, асфальт закончился, и пришлось остановиться. Впереди лежала узкая, двум машинам едва-едва разъехаться, насыпная дорога, и если в сухую погоду она могла быть вполне проходима, то после недавнего короткого, но бешеного ливня соваться туда на седане с низкой посадкой не хотелось. Кое-как примостившись на подобии обочины, Ханамия потянулся за пиджаком. За окнами машины сверкали, отражась от рисовых чеков, солнечные лучи, такие яркие, что глаза начинали болеть даже за стеклами темных очков. Это раздражало, как и не столько длинная, сколько утомительная дорога из Токио. Солнце, ледяной холод кондиционера — а попробуй выключи, машина моментально нагревается, словно закрытая кастрюля на плите, — а потом еще и потянувшиеся вдоль дороги поля, как будто он не в Сайтаме в часе езды от цивилизации, а на каком-нибудь Хоккайдо. Ханамия глянул в зеркало и поправил галстук. Попробовал нацепить милое выражение лица — как-никак убалтывать местных старичков, нужно быть вежливым и приятным — но улыбка быстро сменилась оскалом. Честно говоря, не столько его раздражали солнце, поля и дорога, сколько само это дело. Природные активисты из Такарадзавы всегда были сумасшедшими, но в последние годы начали ломаться и они, потихоньку, шаг за шагом отступая со своих земель, осознавая, что они никогда не заработают на этих чеках столько, сколько могут получить, просто продав их. И тут надо же было какому-то упрямцу вылезти. Маленькое хозяйство, община, несколько домов, не слишком обширные поля — там-то и завелась какая-то твердолобая гадина, не желавшая продавать землю ни за какие деньги. Между тем в компании понимали: за одним таким упорным могут подтянуться и другие. О Ханамии в компании говорили, что он способен убедить кого угодно; сам Ханамия предпочитал слово «сломать». Оно ему нравилось еще со школьных времен. Приведя себя в порядок и спрятав под пиджаком помявшуюся в дороге рубашку, Ханамия взял с пассажирского сиденья папку с документами и распахнул дверцу машины. После остуженного и высушенного кондиционером салона от влажной, жаркой духоты перехватило дыхание, и на мгновение Ханамия всерьез задумался, а не нырнуть ли ему обратно, развернуться и укатить отсюда прочь. Однако он почти сразу опомнился — в компании бы это не оценили. Стиснув зубы, он вылез из машины и захлопнул за собой дверцу. Снаружи, по ту сторону тонированных стекол, мир казался еще ярче, будто картинка из аниме: неестественно синее небо с золотым пятном солнца, ядовитая зелень рисовых полей, где меж ростков сверкает на свету, как грани бриллианта, вода. По правую руку за ровными прямоугольниками чеков темнел обрамляющий озеро Сайтама лес. По левую руку тоже простирались чеки, а за ними в дрожащем от зноя воздухе угадывался урбанистический пейзаж Такарадзавы. Впереди же лежала подмытая ливнями дорожка, и не особенно далеко, сотнях в пяти метров, виднелись строения: то ли дома, то ли сараи, кто их в этой деревне разберет. Подойдя к строениям ближе, Ханамия вынужден был смириться с мыслью, что по крайней мере одно из них все-таки дом. К тому моменту пот уже лился с него градом, и рубашка промокла насквозь, хотя он провел на жаре не больше десяти минут. Между тем рассчитывать на кондиционер явно не приходилось — Ханамия не был до конца уверен, что в доме есть хотя бы водопровод и канализация. У крыльца в тени террасы лежал, вывалив язык, большой, песочного цвета пес — он поднял голову, заслышав шаги, но тут же опустил ее обратно на лапы, явно решив, что внимания Ханамия не стоит. Поднявшись по ступенькам, Ханамия шагнул в проем меж раздвинутых сёдзи — здесь все было нараспашку в попытке поймать несуществующее дуновение ветерка, — аккуратно снял обувь и ступил на татами. — Добрый день! Кто-нибудь есть дома? Ответом ему была покойная, мирная тишина. Ни звука, ни шороха, и даже шума дороги здесь было не слышно. На мгновение Ханамии показалось, что он оглох, и он даже обрадовался, когда под собственными шагами скрипнул пол. Однако было понятно, что в доме никого нет. На всякий случай Ханамия позвал хозяев еще раз, выйдя во двор, но и тут никто не отозвался. Скорее всего, хозяева, кто бы они ни были, находились сейчас в поле. Ханамия раздраженно вздохнул и, запрокинув голову, посмотрел в пронзительно-синее небо. Где-то там, в вышине, кружила какая-то птица, Ханамия понятия не имел, какая. В птицах он не понимал ничего, это Ямазаки у них всегда был юным натуралистом. Зато отчетливо представилось, как среди этих пустынных рисовых полей — кто бы мог подумать, что в нескольких часах езды от переполненного Токио можно найти места, где не сразу человека увидишь? — его поражает солнечный удар, как он падает, бездыханный, на землю, и птица, спустившись с небес и оказавшись, естественно, стервятником, выклевывает ему глаза. Встряхнувшись, Ханамия промокнул платком лицо и шею и решительно зашагал к рисовым полям, в сторону, противоположную от Такарадзавы. Он успел заметить еще когда шел от машины к дому — чеки на самом деле не были пусты, и именно в той стороне передвигалась ближайшая к нему человеческая фигура. Сойдя с дороги, он осторожно двинулся по узкой тропинке между чеков. В ближайших к дороге не было воды — только жидкая грязь, и Ханамия смутно припомнил, что вроде бы воду сливают нарочно к чему-то. Прополка? Определенно не сбор урожая — это вроде бы должно происходить осенью. Впрочем, гораздо больше его беспокоило, как бы не оступиться и не уехать ботинком в грязь. Солнце шпарило с небес с яростной силой, прожигая затылок Ханамии и его плечи и спину через костюм, словно тот был сделан из металла, как какие-нибудь рыцарские латы, а не из ткани. Рубашка прилипла к телу, галстук казался удавкой, черные узконосые ботинки отчаянно натирали ноги. Впервые Ханамии пришло в голову, что костюм — неудобная одежда, вернее, не столько даже неудобная, сколько неуместная, неподходящая. А ведь Ханамия любил костюмы, привык к ним давно и настолько, что не очень себе представлял, как можно носить что-то еще. Даже школьная форма Кирисаки Дайичи выглядела как костюм саларимана. Сам Ханамия, а еще Сето и Фурухаши носили их так, словно в этом родились; с Харой и Ямазаки было сложнее. На Ямазаки костюм смотрелся как на типичном якудза — неуклюже сидящий пиджак на сутулой фигуре, — хотя ни к чему подобному его семья не имела никакого отношения. Хара же костюмы ненавидел и презирал, а потому игнорировал галстук, выпускал рубашку из брюк, а пиджак обвязывал вокруг пояса. Ну и где они сейчас? Хара стал музыкантом… кажется — Ханамия не был в этом до конца уверен. В любом случае, постерами с Харой улицы Токио завешены не были. А Ямазаки вроде бы остался в семейном бизнесе. Ханамия даже остановился, тяжело вдыхая и выдыхая горячий влажный воздух и щурясь от усилий вспомнить. Чем же там владела семья Ямазаки? Гостиница? Ресторан? С полминуты прошло, не меньше, прежде чем Ханамия осознал, что смотрит не просто в пространство, а на человека. Тот, сложившись едва не пополам, пропалывал чек. Голова слегка кружилась от духоты, и из-за этого, а еще из-за позы разглядеть человека толком не удавалось, но Ханамия решил, что крестьянин вряд ли стар — не больше сорока лет, скорее всего, — что он высок ростом и, видимо, неплохо сложен. Одет крестьянин был в короткие штаны и рубаху — ни дать ни взять картинка, иллюстрирующая жизнь Японии довоенных времен. Шляпа и сеточка от насекомых эту картину дополняли. Ханамия мог бы окликнуть его, но решил, что лучше подойти поближе. Люди не очень настроены разговаривать, когда им приходится кричать. Он сделал шаг — и подошва ботинка соскользнула, нога поехала, и Ханамия по щиколотку погрузился в жидкую грязь рисового поля. — Твою мать! Голова отчаянно кружилась, двойное солнце — в небе и отраженное в воде в тех чеках, которые были еще залиты — яростно слепило глаза. А теперь еще он увяз в грязи. Ханамия попытался вытянуть ногу, но с ужасом почувствовал, как сползает ботинок. Человек на поле распрямился. Он стоял против солнца, и все, что Ханамия видел — что он действительно высок и широк в плечах. Но еще прежде, чем крестьянин успел разогнуться, Ханамия заметил — или ему показалось? — как тот быстрым, привычным жестом потер левое колено. В ушах тоненько зазвенело, перед глазами запрыгали зеленые точки. Тошнота подкатила к горлу. «У меня солнечный удар», — подумал Ханамия. И подумал еще: «И глюки», когда незнакомец подошел к нему. Потому что перед ним, одетый в традиционный крестьянский наряд, шляпу и сеточку от насекомых, стоял Киеши Теппей. Перед глазами все завертелось, тошнотворно яркое небо и ядовитая зелень полей поменялись местами, закружились, как в калейдоскопе, и Ханамия рухнул в эту ослепительную круговерть. *** Когда Ханамия пришел в себя, виски у него отчаянно ломило, во рту было мерзко и сухо, и вообще ощущал он себя так, словно крепко перепил накануне. Зато, по крайней мере, его больше не слепило солнце и не угнетала чудовищная жара. Он попытался оглядеться, чтобы понять, где находится, но от движения боль сильнее сдавила виски, и Ханамия не сдержал стона. В тот же момент что-то скрипнуло, и кто-то оказался рядом с ним. — Ханамия? Ты как? Пить хочешь? Удалось только согласно промычать. Ему подсунули руку под шею, помогли приподнять голову. Губ коснулся край чашки. Ханамия сделал несколько глотков и отстранился, чтобы отдышаться, а заодно посмотреть на того, кто тут за ним ухаживает. Хотя, в общем-то, он уже знал. И лучше бы это были глюки. В полумраке дома ему показалось, что Киеши совершенно не изменился. Разве что волосы были подстрижены сильно короче, чем раньше. Еще он не улыбался, и Ханамия мимолетно задумался, почему. Тяжелая крестьянская жизнь сказалась или просто сложно улыбаться, когда тебе под ноги валится человек с солнечным ударом? — Ты как? — повторил вопрос Киеши, слегка отстранившись. — Нормально? — он, хмурясь, внимательно разглядывал Ханамию. Разум, не иначе, все еще находился под воздействием солнца, потому что Ханамия в этот момент всерьез задумался над вопросом, как так вышло, что они оба моментально узнали друг друга. Ведь десять лет прошло. Ханамия не мог сейчас вспомнить иных своих одноклассников, а то даже университетских сокурсников, что по имени, что в лицо. Между тем Киеши Теппея он узнал моментально, и тот его — тоже, а ведь они не то чтобы много общались… Киеши поднял руку — Ханамия так и прикипел к ней взглядом, в памяти моментально всплыло все, что было связано с Киеши и его ладонями, все эти его невероятные хваты и способность держать баскетбольный мяч одной рукой — и помахал перед лицом Ханамии. — Эй! Ты здесь? Это привело Ханамию в чувство — он сел, опираясь на руки, и Киеши отстранился окончательно, перестав его поддерживать. — Что случилось? — спросил Ханамия после паузы. Не то чтобы он нуждался в ответе, но нужно же было как-то начать разговор. — Ты перегрелся, видимо, — немедленно отозвался Киеши. — Отключился. Не стоит ходить по жаре в костюме, Ханамия, — тут он наконец улыбнулся. Улыбка будто осветила его лицо изнутри, омыла счастьем и безмятежностью, и Ханамия содрогнулся от страшного приступа бешенства. Чудовищное желание немедленно сломать, скрутить, уничтожить обуяло его — чувство, которого он не испытывал уже очень, очень давно. Не иначе, что-то отразилось в его лице, потому что улыбка стекла с лица Киеши, и он спросил уже совсем другим тоном, серьезным и настороженным: — Какими судьбами, Ханамия? — Где моя папка? — спросил Ханамия в ответ, опять же больше чтобы выиграть время. Папка, как оказалось, лежала рядом — Киеши протянул ее Ханамии, на мгновение задержавшись взглядом на обложке. Потом проговорил, уже не спрашивая: — Ты приехал выкупать землю. Ханамия передернул плечами. — Меня просили передать, что цена выросла. И лучше бы тебе подумать об этом, пока мы не придумали другой способ. Киеши улыбнулся — иначе. Пожалуй, такой улыбки Ханамия раньше не видел — холодная она была, недобрая, такая «я вижу тебя насквозь». А вот это уже было интересно. — Какой же? — Мало ли. Упадешь откуда-нибудь, шею сломаешь. Нога подведет, например. Киеши коротко рассмеялся. — Надо же, Ханамия, а ты совершенно не изменился. Прости, но, — он изобразил поклон, — вам действительно придется придумать какой-то другой способ, потому что я не собираюсь продавать землю. — Ты тоже особенно не меняешься, — с удовольствием заметил Ханамия и начал сползать с футона. — Как был идиотом, так им и остался. Где мой пиджак? Слегка улыбаясь, Киеши подал ему пиджак. Потом поднялся на ноги и, чуть наклонившись, протянул Ханамии руку. Тот посмотрел на нее с изумлением. — Это что? — Похоже, тебе нечасто приходится бывать в традиционном доме, — ответил Киеши. — Давай помогу. Несколько мгновений Ханамия всерьез размышлял, а не послать ли его в самой грубой форме, но вовремя вспомнил, что Киеши сейчас не просто Киеши, но еще и работа. Он так рвется помогать ближнему? Что ж, на этом, вполне вероятно, можно сыграть. Ханамия вложил ладонь в протянутую руку. На лице Киеши промелькнуло удивление, но он, тем не менее, крепко стиснул ладонь Ханамии и поднял его на ноги. — Ты уверен, что тебе стоит садиться за руль? — Я в порядке, — ответил Ханамия. Чего-чего, а ночевать в этом доме он точно не собирался. — Но спасибо за заботу, — он попытался изобразить улыбку, но лицо Киеши враз стало таким веселым, что Ханамия понял — ему не удалось. Может, и к лучшему. Переигрывать точно не стоит. — Я провожу тебя до машины, — сказал Киеши. — Кстати, я помыл твои ботинки, но они еще мокрые. Я могу дать тебе пару тапочек… — Обойдусь. — Ханамия, ты же сейчас наверняка врубишь кондиционер на полную мощность. И простудишься в мокрой обуви. — Ну, тебе же лучше, — Ханамия послал в его сторону самую сахарную из своих улыбок, и Киеши поперхнулся. — Значит, я тебя еще долго не побеспокою. — А ты намерен вернуться? — вскинул брови Киеши. — Разумеется. Я должен выкупить у тебя эту землю, и ты мне ее продашь, Киеши Теппей, можешь даже не сомневаться. Киеши рассмеялся. — Ханамия, прости, но нет. Боюсь, не выйдет. У меня ведь даже родственников нет, которых ты бы мог взять в заложники. — Десять лет прошло, а ты по-прежнему считаешь, что у меня нет иных методов, кроме грубых, — Ханамия скалился, глядя в лицо Киеши. Они уже вышли на террасу, и закатное солнце било Ханамии в глаза, страшно раздражая, но он продолжал улыбаться. — Даже тогда у меня были другие, знаешь ли. — Это же не баскетбол, — тепло сказал Киеши. — Не баскетбол, — согласился Ханамия. — Просто другая игра. — Да не игра это, Ханамия. — Всё игра, — он присел на край террасы, натягивая ботинки. Они действительно оказались внутри совершенно сырыми, но Ханамия решил, что переживет это. — Не будь таким убийственно серьезным, Киеши. Продашь землю, заработаешь денег, поедешь путешествовать. Ну, или отдашь в приюты для бездомных… кого-нибудь. Людей, животных. Найдешь чем развлечься, короче. Он поднялся на ноги. Киеши смотрел на него без улыбки, слегка хмурясь. Потом пожал плечами. — Я никогда тебя не понимал, Ханамия, и не сказать, чтобы хотелось. Пойдем, провожу до машины. Остаток пути проделали молча, и только когда Ханамия уже садился в машину, Киеши сказал хмуро: — Если ты действительно намерен вернуться, подумай о другой одежде. Совершенно не хочется всякий раз тебя откачивать. Хотя, признаюсь, без сознания ты гораздо приятнее. — Спасибо за добрый совет, Киеши-сан, — проворковал Ханамия. Захлопнул дверцу, включил двигатель и принялся медленно разворачиваться. Киеши стоял рядом и смотрел. Когда же наконец Ханамии удалось развернуть машину, Киеши, улыбнувшись, что-то сказал. Ханамия опустил стекло. — Что? — И машину хорошо бы другую, — повторил Киеши, склонившись к окну. — Дно поцарапаешь. — Упряжку с парой волов, как у тебя? Киеши рассмеялся. — У меня джип. — Компенсируешь? — ласково спросил Ханамия. Киеши рассмеялся снова, заливисто и весело, потом махнул рукой. Ханамия, фыркнув, поднял стекло и поехал прочь. *** Он забыл Киеши Теппея. Вычеркнул, стер его из памяти, как стирают травму, потому что травмой та история и была. Когда Киеши, поломанный, недолечившийся, вернулся на втором году школы в баскетбольную команду, Ханамия решил, что в этом нет ничего страшного. Мало ли недобитков, которые считают, что они еще на что-то способны. Второй матч с командой Сейрин планировался другим — не слив игры с причинением вреда, нет, это должна была быть победа. Ханамия собирался выйти в финальную сетку Зимнего Кубка — не выигрывать его, конечно, попадать под каток команды Ракузан в финале не хотелось, — но выйти и, что главнее, не пустить туда Сейрин. Сломать их, чтобы голов больше не поднимали. А получилось ровно наоборот. Сейрин победили. Киеши победил. Вспоминать эту игру и все, что произошло после, было тошно, но Ханамия не отпускал, ковырялся в этих воспоминаниях, как в незаживающей ране, и лелеял планы — что он может сделать, чтобы все-таки доломать если не всю Сейрин, то хотя бы проклятого Киеши Теппея. «Сыграем еще раз» — эта фраза засела в голове, как навязчивая песенка, и Ханамии даже снилось лицо Киеши, его пригвождающий к полу взгляд, его губы, формирующие эти слова. Он как будто был болен. Гонял свою команду в хвост и гриву, похудел, обзавелся синяками под глазами. И в конце концов это заметила мама. «Что с тобой происходит, Макото?» — спросила она. И он рассказал ей, потому что она была самым близким ему человеком, и кроме нее он мог поделиться разве что с психологом, а до этого Ханамия пока не дошел. «Никогда, — сказала ему тогда мама, — не позволяй ничему захватывать тебя целиком и полностью. Разделяй себя и свое дело, свои увлечения, своих любимых и друзей. Ты — это ты, отдельная личность. Иначе ты рискуешь потерять себя». «Потерять себя — это почему?» — удивился Ханамия. Мама ответила: «Представь, что сейчас ты вложишь все свои силы, всё свое сердце и душу в то, чтобы одолеть эту команду. Будешь тренироваться как проклятый, отставив прочее, что есть в твоей жизни: учебу, развлечения, отдых. Что с тобой станет, если, приложив столько сил, ты проиграешь?» «Но ведь я же могу и выиграть», — возразил Ханамия. «Хорошо, — кивнула мама, — и что же с тобой будет, если, приложив столько сил, ты выиграешь?» Он не нашел, что ей ответить, потому что в тот момент его поразила ужасная правда сказанного. Выиграет ли он, проиграет ли — на том все будет кончено. И он останется с этой победой или поражением — и больше у него не будет ничего, потому что на все остальное в своей жизни он забьет. Через несколько дней после этого разговора Ханамия покинул клуб и больше никогда к баскетболу не возвращался. *** За день квартира успела основательно прогреться. Ханамия включил кондиционер и пошел в душ. На обратном пути он угодил в пару пробок, но, по счастью, небольших — в основном народ в это время выезжал из Токио, а не наоборот. Когда он подъехал к дому, было уже совсем темно — вернее, было бы, если бы не уличные фонари. А в деревне у Киеши небось темнота непроглядная… и душа наверняка, кстати, тоже нет. Или есть — такой, для которого вода нагревается в бочке на солнце. Ханамия с удовольствием запрокинул голову под теплыми струями. Цивилизация, хорошо… Есть в доме было нечего — в холодильнике обитало только пиво. Ханамия заказал пиццу, после чего, забравшись с ногами на стул, включил ноутбук, чтобы всерьез изучить проблему, с которой собирался работать. Кое-что по делу он читал и раньше, но имя Киеши Теппея никак не всплыло — уж это-то Ханамия бы заметил, — а значит, все было сложнее и запутаннее. В комнате шпарил кондиционер, привнося в кухню волны прохлады. Через полчаса разносчик доставил пиццу, свежую и горячую, и Ханамия пристроил коробку рядом с ноутбуком и бутылкой пива. Община, в которую непонятно каким образом затесался Киеши Теппей, была теперь чем-то вроде островка посреди моря уже выкупленных земель. Островок этот, однако, стоял крепко — судя по документам, продавить их пытались уже лет пять, не меньше. Сейчас единственная полоска пахотных земель, тянувшаяся до приозерного парка, принадлежала именно им. Никакие документы и поиски в сети, однако, не давали ответа на вопрос, что все-таки забыл там Киеши Теппей. Нужно было зайти с другой стороны. В тот период, когда им владело безумие имени Киеши, Ханамия превратился в настоящего сталкера. Он выяснил, где Киеши живет, кто его ближайшие родственники, что сталось с его родителями, какая у него любимая еда, и много чего тому подобного. Но потом случился памятный разговор с мамой, и Ханамия свое преследование прекратил; на тот момент Киеши уже почти год как находился на лечении в Штатах, и последнее, что Ханамия слышал — что он вроде как твердо намерен после реабилитации вернуться в Японию. Розыски принесли немного. Основным источником стал сайт школы Сейрин, который с гордостью рассказывал, чего добились выпускники школы; оттуда Ханамия узнал, что Хьюга Джунпей, например, получил какое-то там место на каком-то фестивале парикмахеров — Ханамия даже головой замотал, словно это могло бы помочь избавиться от абсолютно лишней информации, — Айда Рико входит в состав тренерской группы, которая работает со сборной Японии по баскетболу, а Кагами Тайга — один из выдающихся игроков НБА. Но даже там про Киеши Теппея было сказано всего лишь, что он — частный предприниматель. Ханамия обратился к фейсбуку. Он быстро нашел страницу Киеши, и да, у того в друзьях светилась вся бывшая команда школы Сейрин и еще куча каких-то смутно знакомых и совсем незнакомых Ханамии людей, но сама страница выглядела так, словно ее по меньшей мере год уже не обновляли. Некоторые из друзей Киеши жили вполне себе активной виртуальной жизнью, но и у них в последних записях не было ничего вроде «Зависаем у Киеши, комары сегодня ночью особенно звонкие». Впрочем, покопавшись, Ханамия нашел в альбомах Айды несколько десятков фотографий трехлетней давности. На фотографиях была она одна, она с Киеши, она, Киеши и еще какие-то люди, все в крестьянской одежде, на фоне тех самых проклятых полей. Даже, кажется, собака была. Судя по датам, фотографии делались весной, летом и осенью, а потом серия обрывалась, и больше у Айды снимков с Киеши не было. Ханамия прищурился. Интересно. Он еще раз пролистал все снимки, внимательно разглядывая каждую деталь. Айда и Киеши выглядели очень счастливыми, с другой стороны, все на этих фотках выглядели счастливыми, не исключая собаки, словно не могло быть ничего веселее, чем пахать на рисовых полях от рассвета до заката каждый день без выходных и отпусков. К сожалению, больше ничего примечательного Ханамия не нашел — нигде на фотографиях никаких брильянтов на безымянном пальчике Айды-сан не мелькало. Досадно. Однако эти фотографии свидетельствовали, что три года как минимум Киеши обитал на этих рисовых полях. Но как он все-таки там оказался? Наследство по какой-то боковой линии? И какой нормальный человек, получив такое наследство, пойдет впахивать, вместо того чтобы продать чудовищно дорогую землю и жить себе припеваючи? — Киеши Теппей, — пробормотал Ханамия, глядя на открывшуюся на мониторе старую фотографию, еще времен первого года старшей школы: Киеши, вбивающий данк в баскетбольное кольцо с таким выражением лица, как будто он мир спасает за секунду до взрыва. — Идиот, — сказал Ханамия раздраженно. Если он что и знал об этом идиоте очень хорошо, так это то, что тот первоклассно умеет упираться рогом. С другой стороны, тем слаще будет победить. Никуда Киеши не денется, уступит он эту землю. А уж Ханамия постарается сделать так, чтобы Киеши потерял на этой войне как можно больше. С наслаждением потянувшись, Ханамия закрыл крышку ноутбука. *** На следующий день, однако, его настроение было далеко не таким боевым. Чертов Киеши накаркал — Ханамия проснулся с заложенным носом и больным горлом. Позвонив секретарю отдела, он объяснил, почему не может сегодня прийти — к счастью, при их характере работы, которая могла сдернуть сотрудника и в выходной, и из отпуска, такие вольности временами дозволялись, — а заодно попросил выяснить, насколько получится, каким образом Киеши Теппей вступил во владение землей в пригороде Такарадзавы. После чего дополз до ближайшей аптеки, употребил все, что смог приобрести, и вырубился спать. Он честно отболел весь день, просыпаясь только для того, чтобы отлить, выпить очередную порцию лечебного пойла и прополоскать горло. Вечером ему стало получше, и Ханамия залез в ноутбук. Информацию ему нашли. Киеши, как выяснилось, ни в каком родстве ни с кем из прежних владельцев не состоял — землю эту он попросту купил. Вернее, не столько купил даже, понял Ханамия, изучая материалы, сколько спонсировал несколько хозяйств, заодно объединив их в общину. — Откуда ж у тебя деньги, скотина? — пробормотал Ханамия, закапываясь в документы. И этот вопрос, как оказалось, ему прояснили — Киеши продал дом с землей, оставшиеся ему в наследство от бабки и деда. Ханамия расхохотался вслух — владения эти были маленьким, но лакомым кусочком в центре Токио, и покупателем оказалась, разумеется, компания, на которую Ханамия работал. Сделка состоялась порядка шести лет назад; Киеши уламывали на продажу примерно полгода, за время уговоров подняв цену в три с половиной раза. — Все с тобой ясно, — пробормотал Ханамия, захлопывая ноутбук. Он выпил чаю, умылся и почистил зубы. Дело оказалось несложным. Киеши, очевидно, неплохо ориентировался в ценах на недвижимость и землю и решил таким образом заработать на безбедную жизнь. Он будет изображать неприступность, не торговаться и не вступать в переговоры, а потом, когда поймет, что цена взлетела до предела, наконец согласится на продажу. Ханамия уставился на свое отражение в зеркале, соображая, как повести переговоры. Давать сразу окончательную цену точно не стоит — Киеши может счесть, что они в состоянии предложить больше. А вот имеет ли смысл открыть карты, бросить Киеши в лицо, что Ханамия раскусил его махинацию? Это здорово бы выбило почву у Киеши из-под ног, такие, как он, не любят, когда их ловят на вранье. Ханамия поморщился. Завтра снова тащиться в это болото, снова в промороженной кондиционером машине под палящим летним солнцем. А если еще и дождь хлынет… Как бы не свалиться окончательно… Мелькнула мысль — а может, раз уж он понял, что затеял Киеши, отдать это дело другому менеджеру? В сущности, что теперь осталось? Время от времени навещать Киеши, всякий раз поднимая цену в документах, пока наконец он не согласится. С этим даже обезьяна справится. А Ханамия возьмет отпуск и съездит куда-нибудь к морю. Где нет мокрой грязи, внезапных ливней и старых знакомых идиотов, зато есть песок, шезлонги, коктейли и доступные девицы. Он уже года полтора в отпуске не был. Мать всегда предостерегала против чего-то такого — увязнешь в работе, говорила она, и работа станет всей твоей жизнью. А между тем жизнь — она отдельно. Вот ты трудишься установленное время, а все остальное время — твое. — Это, мама, надо грузчиком в доке служить, — пробормотал Ханамия. Всякая работа, связанная с умственной деятельностью, так просто тебя не оставит после того, как ты вышел из офиса. Впрочем, его вариант был еще неплох. Он не вкладывал в работу свои деньги, не рисковал на ней здоровьем и жизнью. Его распорядок дня не зависел от того, хлынет сегодня ливень или нет. Именно поэтому он вполне может переложить сейчас дело Такарадзавы и Киеши Теппея на кого-то другого и со спокойной душой улететь на Гавайи. А Киеши Теппей разбогатеет и тоже, наверное, улетит на Гавайи. На всю оставшую жизнь. Что-то треснуло и, глянув вниз, Ханамия с изумлением понял, что сломал зубную щетку. Вот уж нет. Он не позволит этому гребаному уроду провернуть свою махинацию. Не даст ему снова выиграть. Киеши Теппей уберется с этой земли ни с чем, сломанный и раздавленный. — С площадки не уйду, пока всех вас не переломаю, — пробормотал Ханамия, стиснув зубы так, что захрустела эмаль. Он даже не сразу понял, что именно сказал, а когда понял, едва не рассмеялся. Ну что ж. Не получилось тогда — получится сейчас. Потом, лежа в постели, он долго не мог уснуть. А когда смог, сон его оказался неспокоен: всю ночь ему снился визг кроссовок по паркету, далекий рев толпы на трибунах, шумное дыхание и натужные стоны-крики, чужие локти и колени, горячие и мокрые от пота. И восторг. Ему снился восторг. Проснулся он мокрый, задыхающийся и возбужденный. Под ухом отчаянно надрывался телефон. *** Два часа спустя Ханамия гнал машину прочь из центра Токио, в сторону Такарадзавы, на предельно допустимой скорости. В спешке не было никакой насущной необходимости, но это было единственное, что позволяло хоть как-то выплеснуть злость. Не то чтобы Ханамия облажался. И все же, если бы ему пришло в голову как следует, а не мельком изучить дело до первой поездки, если бы он знал заранее, с кем столкнется, возможно, он смог бы предотвратить то, что произошло. А произошло то, что сегодня с утра один из земледельцев Такарадзавы, который уже совсем «дозрел» до продажи, объявил менеджеру и юристу, приехавшим с уже готовым договором, что передумал. И охотно объяснил, почему: он никогда не хотел продавать эту землю и согласился только потому, что не видел для себя другого выхода, но тут ему предложили присоединиться к общине по соседству, заодно обеспечив средствами для покрытия некоторых долгов, и он согласился. У меня, сказал он, теперь есть поддержка, и я остаюсь на своей земле. Все это Ханамии, явно очень сдерживаясь, рассказал по телефону начальник. — Он был один? — стискивая зубы и на ходу одеваясь, спросил Ханамия. — Нет, — в голосе начальника явно слышалось удивление. — Я так понял, с ним был один парень из этой коммуны. — Высокий, здоровый такой? Улыбчивый? — Да. Я тебя уничтожу, думал Ханамия. Раздавлю как червяка. Он остановил машину там же, где в прошлый раз. Солнце все так же яростно палило с небес, воздух был горячим и застывшим. Ни дуновения, лишь давящее ощущение, что с небес на тебя обрушили бетонную плиту. Вылезая из машины, Ханамия сообразил, что снова в костюме. Утром в спешке надел самую привычную одежду, даже туфли те же самые, а ведь планировал, как нормальный, что когда в следующий раз поедет, оденется в джинсы и кроссовки. К тому же явно еще не прошла послепростудная слабость, судя по тому, как его моментально бросило в пот, стоило вылезти из машины. Ханамия снял пиджак и галстук и швырнул их на переднее сиденье. Так по крайней мере у него был шанс, что он доберется до Киеши, не свалившись в обморок. Однако ему повезло. Киеши был не на поле — Ханамия нашел его на заднем дворе дома. Это, собственно, был не двор, а небольшой огород. Несколько аккуратно расположенных грядок били по глазам той же роскошной зеленью, что и рисовые чеки, но хотя бы не сверкала так отчаянно вода. Еще здесь был колодец — именно возле него и стоял Киеши, вытягивая ведро с водой. Рядом вертелся пес, обнюхивая что-то в плетеной корзинке, стоявшей на земле. Ханамия обратил внимание, что Киеши гол по пояс; но прежде чем он успел обозначить свое присутствие, Киеши одним махом перевернул на себя ведро. Вода с шумом окатила его с головой, брызги плеснули в разные стороны, пес, недовольно тявкнув, отскочил. Киеши рассмеялся. — А ты не путайся под ногами, — сказал он ласково и помотал головой, стряхивая с волос воду. И встретился взглядом с Ханамией. Улыбка сползла с лица Киеши, он отвернулся и начал опускать ведро обратно в колодец. — Привет, Ханамия. — Привет, — отозвался Ханамия, шагнув ближе. Киеши без одежды — с учетом того, что на нем были одни только легкие штаны, да и те мокрые, можно было считать, что он вообще голый — выглядел еще более огромным. Одежда придавала ему неуклюжий, мешковатый вид, теперь же было видно, что у Киеши роскошное тело спортсмена. Ханамия фыркнул. — Киеши, ты палишься. Ты не выглядишь как крестьянин, уж прости за горькую правду. — Палюсь? — с недоумением переспросил Киеши, выкручивая колодезный ворот. Ханамия поневоле залип на то, как ходят мышцы на его руках. — Я поддерживаю себя в форме, если ты об этом. Бегаю, плаваю, делаю упражнения. Мне иначе нельзя, я быстро обрюзгну. — А как же тяжелая крестьянская жизнь? — вкрадчиво спросил Ханамия. Киеши вытянул ведро и поставил его на край колодца. — Она будет еще тяжелее, если я стану похож на борца сумо, знаешь ли. — Он поднял корзинку — в ней оказались овощи, а сверху — плошка, прикрытая тканью. Киеши составил плошку на край колодца, а корзинку протянул Ханамии со словами: — Подержи, будь добр. Только на вытянутых руках. Ханамия, недоумевая, принял корзинку и вытянул руку. Киеши легко подхватил ведро и аккуратно принялся поливать овощи. — Никак собрался пообедать? — хмыкнул Ханамия. — Верно, — кивнул Киеши, отставляя ведро и забирая у него корзинку. — Присоединишься? — Вряд ли у тебя будет что-то съедобное. Киеши фыркнул и взял в руки плошку — в ней оказался рис, такой ошеломляюще белый, что Ханамия аж заморгал. Киеши налил в плошку воды, побултыхал и почти тут же слил ее, налил воды снова и принялся методично мыть рис. Плошка, в общем не особенно маленькая, рядом с его рукой казалась крошечной пиалой. Зависнув, Ханамия наблюдал, как Киеши, равномерно сжимает и разжимает руку — он делал это так тщательно, словно золотой песок промывал. Очнулся Ханамия, когда Киеши слил воду и налил свежую. Помешал, слил, снова налил воды, снова помешал, снова слил. Ханамия уже морально приготовился к тому, что Киеши повторит процесс еще раз десять, но тот подхватил миску в одну руку, корзинку с овощами — в другую и кивнул Ханамии. — Пойдем. Пес зашагал следом за Ханамией, словно конвоир. — Это что сейчас было? — спросил Ханамия, когда они вошли в дом. По сравнению с тем, что творилось снаружи, здесь было даже прохладно, но все равно Ханамия испытал невероятное облегчение, сняв ботинки. А потом, мысленно плюнув, стянул и носки. — Промывание риса, — отозвался Киеши слегка удивленно. Он ушел на кухню и оттуда гремел посудой. Слегка помедлив, Ханамия направился следом. Его очень раздражало, насколько естественно себя чувствует Киеши, невзирая на его присутствие. Еще больше раздражало — или даже напрягало — насколько естественно чувствует себя он сам. — Мастер-класс? — Нет, просто промывание риса, — Киеши, уже успевший натянуть футболку, деловито засыпал рис в рисоварку. Ханамия сказал: — Ну надо же, достижение цивилизации. Я-то полагал, ты будешь варить в котелке над костром. — Никогда ничего не варил в котелке над костром, — мягко ответил Киеши. — И, Ханамия, ты не поверишь, у меня тут даже водопровод есть и телевидение. — Он включил рисоварку и обернулся, прислонившись к разделочному столу. — Ты, надо полагать, приехал именно сегодня, потому что узнал об утренней сделке? — О несостоявшейся утренней сделке, — поправил Ханамия, пристально его разглядывая. Вид у Киеши был совершенно непроницаемый. — Скажи мне вот что, Киеши. Мы этого фермера окучили довольно давно. А ты перебежал нам дорожку только сейчас. Почему? Ему показалось, что на мгновение Киеши смутился. Но почти сразу же его лицо вновь осветилось улыбкой. — Потому что, Ханамия, если за время нашего с тобой противостояния я что и понял, так это то, что с тобой нельзя бороться, просто принимая удары. Я не буду дожидаться, пока ты начнешь обрабатывать моих товарищей по общине, выставляя меня в неприглядном свете. Я собираюсь действовать и усиливать свои позиции, — он слегка развел руками, потом снова повернулся спиной, включил чайник и принялся нарезать овощи. — В неприглядном свете? — переспросил Ханамия. — То есть, например, расскажу им, как ты накрутил цену на свой дом в Токио? Широкая спина вздрогнула, движения рук на мгновение замедлились, и Ханамию пронзило восторгом. Попал! — Я что-то сделал неправильно тогда? — ровным тоном спросил Киеши. — Кого-то обманул? — Нет, разумеется, нет, — ласково ответил Ханамия. — Особенно если ты действительно не планировал продавать дом, но сломался под давлением обстоятельств. Так ведь и было, да, Киеши? — Нет, Ханамия, — в голосе Киеши звучала улыбка. — Я знал, что могу получить за этот дом больше, чем мне предлагали сначала, и я получил. Кстати, кроме вашей компании, были и другие желающие его приобрести. Мне действительно было жалко его продавать, я там вырос, но этот дом не был мне нужен. А деньги — были. — Если было много покупателей, почему ты продал его именно нашей компании? — Потому что вы предложили самую хорошую цену, — Киеши налил кипяток в заварочный чайник, подхватил блюдо с нарезанными овощами и поставил его на стол. — Присаживайся, Ханамия. Ханамия сел. Киеши же полез в холодильник, достал оттуда что-то и снова застучал ножом. — И какой же цены ты намерен дождаться сейчас? — А? — Киеши на мгновение обернулся, коротко пожал плечами и добродушно хмыкнул. — Ханамия, что ты там себе придумал? Я же сказал — я не собираюсь продавать эту землю. Да и если бы я продал, — он снова развернулся и поставил на стол блюдо с маринованными овощами: Ханамия увидел порезанный тонкими ломтиками дайкон, имбирь и сливу, — это всего лишь небольшой клочок земли. Все остальное принадлежит общине. — Которая развалится, если тебя здесь не будет, — сказал Ханамия, не сводя с него взгляда. — Приятно, что ты так высоко меня ценишь, но это совершенно не обязательно. Просигналила отключившаяся рисоварка. Киеши достал из шкафчика две миски. — Что будет, если я пообщаюсь с членами твоей общины и запущу в их головы мысль, что на самом деле ты нацелился на то, чтобы пригрести себе как можно больше земли, а потом ее продать? — спросил Ханамия, глядя на то, как Киеши раскладывает рис по плошкам. — Не знаю, Ханамия, — отозвался тот, подхватывая заварочный чайник. — Полагаю, кто-то тебе даже поверит. Ты же умеешь быть убедительным. Но потом приду я и объясню им, что это не имеет никакого отношения к реальности. Я же не скупаю их земли, Ханамия. Мы просто трудимся бок о бок, выращивая рис. Кстати, планируем нынче принять участие в конкурсе «Лучший рис в Японии». Вот, попробуй, — он поставил перед Ханамией плошку, в которой лежала горка риса, залитая прозрачным зеленым чаем и присыпанная нарезанными нори. — Можешь положить еще что-нибудь на свой вкус. — Что это? — спросил Ханамия, недоверчиво глядя в плошку. Киеши замер с воздетыми вверх палочками — на лице его отразилась высочайшая степень изумления. — Это отядзукэ, Ханамия. Неужели не ел никогда? Попробуй, это вкусно. Рис, правда, прошлогодний, нынче урожай еще не снимали. Но в прошлом году тоже был хороший. — Он прихватил палочками несколько ломтиков имбиря, потом маринованую сливу и уложил это все поверх риса. — Ну, приятного аппетита. — И, подняв плошку, неспешно принялся есть. Ханамия не был особенно голоден, но что-то завораживающее и возбуждающее аппетит было в том, как ел Киеши. Мгновение поколебавшись, он последовал его примеру. У отядзукэ был странный вкус. Одновременно это был просто рис, чай и нори — три вкуса, по отдельности Ханамии вполне знакомые — но сочетание их в одном оказалось удивительно непривычным. Мама никогда не увлекалась ни готовкой вообще, ни национальной кухней в частности, и еда, на которой вырос Ханамия, был скорее европейской, чем японской. Они заказывали пиццу, ели в ресторанах итальянской, европейской или смешанной кухни, под настроение мама могла сварить макароны, залить их томатным соусом и приправить тертым сыром. С собой она давала ему сэндвичи, а чаще — деньги. Еда в школах, где учился Ханамия, тоже уклоном в японскую кухню не отличалась: там подавали картошку фри, крокеты, мясные фрикадельки и тому подобную, начисто лишенную национальной принадлежности еду. Разумеется, доводилось ему есть и суши, и онигири, и карэрайс, но Ханамия совершенно не привык воспринимать эту еду как нечто национальное и уж тем более — обращать внимание на вкус риса. Отядзукэ же был именно про рис. И рис этот был вкусным — факт, поразивший Ханамию до глубины души. Как вообще что-то такое простое, как рис, может быть вкусным? Рис — это же просто основа, некая подушка, на которой, как на блюде, могут подать мясо с соусом, или жареного угря, или еще что-то. Он привык думать, что вкус обеспечивает именно соус, или мясо, или рыба. Рису, в его представлении, вообще не полагалось иметь вкуса. — Понравилось? — спросил Киеши, когда Ханамия поставил на стол пустую миску. Ханамия промолчал, но потянулся к блюду с маринадами, подхватил сливу и отправил ее в рот. Она показалась ему отвратительной, одновременно горькой, соленой и кислой — он всегда терпеть не мог маринованые сливы и старательно избегал онигири с ними, — но едва дожевав, он взял вторую. — Сливы не мои, — признался Киеши. — Я их не выращиваю. Покупаю у знакомого производителя. А все остальное выросло здесь. В ответ Ханамия взял с тарелки со свежими овощами кусок огурца и раскусил его. Ему показалось, что во рту взорвался маленький гейзер со свежей минеральной водой. Овощи были невероятно вкусными — чего Ханамия об овощах никогда и подумать бы не мог. Он знал, что они полезные и потому ел их, но вкус казался ему однообразным и пластмассовым. Внезапно ему захотелось надеть блюдо с овощами Киеши на голову. Зачем он вообще согласился на это дурацкое угощение?! Разумеется, ничего подобного он не сделал. Отодвинул стул, поднялся, склонился в легком поклоне. — Спасибо за угощение, — после чего раскрыл свою папку и выложил на стол перед Киеши сшитую пачку листов. — Это черновик договора. Сумма, — он ткнул пальцем в нужную строку, — прописана карандашом. — Он выложил поверх договора карандаш, с одного конца которого крепился ластик. — Можешь стереть ее и прописать любую, какая тебя устраивает. Я вернусь послезавтра. Киеши тоже поднялся на ноги. Взял обеими руками договор и протянул его Ханамии. — Я сказал, что не продам землю, и я не передумаю, Ханамия. Это бесполезно. — Киеши, — Ханамия холодно улыбнулся, — внимательно посмотри на карту. Твои крошечные угодья окружены выкупленными нами землями. Понимаешь, тут либо ты вдруг каким-то чудом отвоюешь назад все пахотные земли Такарадзавы, либо мы выдавим тебя. Как ты считаешь, что вероятнее? — Я не уйду отсюда, — спокойно ответил Киеши. Ханамия пожал плечами. — Тогда тебя унесут вперед ногами. Брось, Киеши, корпорации всегда побеждают. Киеши улыбнулся. — Если помнишь, Ханамия, была одна команда, которая тоже столкнулась кое с кем, кто всегда побеждает. Ханамия фыркнул. — Это тебе не баскетбол, Киеши, это реальная жизнь. — Ты сам сказал, — возразил Киеши. — Всё — игра. Пока веришь, что нет ничего невозможного, можешь победить. Ханамия поморщился. — Какой пафосный бред. Я вернусь послезавтра, Киеши. И направился на выход. *** Вечером того же дня Ханамия сидел в ресторане, а напротив него сидела мама. Играла тихая музыка, шуршали разговоры, официант, неслышной тенью возникший рядом, подлил в бокал Ханамии вина и снова исчез. — Рис? — удивленно переспросила мама, высоко подняв идеально скорректированные брови. — А у нас до сих пор выращивают рис? Я думала, мы его уже давно весь закупаем. — Вообрази, нет, — Ханамия улыбался, глядя на нее. Мама всегда казалась ему самой красивой женщиной на свете — он знал, что все дети так считают, но когда он вырос, оказалось, что во многом он был прав. Возможно, и не самая красивая на свете, но она определенно была прекрасна. — То есть, какую-то часть ввозим, конечно, но даже не самую большую. — Но это же глупо, — мама пожала плечами. — У нас не так много места, чтобы тратить его на выращивание того, что можно купить где-то еще. Ханамия закатил глаза. — Ну, мам, ты же понимаешь. Традиции, вот это все. Рабочие места, опять же. К тому же считается, что наш рис вкуснее. — Рис — он рис и есть, какой у него вкус может быть, — фыркнула мама. — Длиннозерный и круглозерный — вот и все, что нужно знать! Если ты не профессиональный повар, конечно. — Она подхватила с тарелки с холодными закусками ломтик копченой говядины. — Наверное, когда все эти старики, которые держатся за свои поля, вымрут, и этот архаизм с выращиванием риса закончится. Ханамия негромко фыркнул в свой бокал. Мама кинула на него быстрый взгляд. — Что, Макото? — Там не только старики, — признался он. — К сожалению. Взгляд мамы сделался острым. — Все очень серьезно, да, Макото? Несколько мгновений он смотрел на нее, размышляя, стоит ли рассказать ей о Киеши. Но ведь если расскажет, она совершенно точно уговорит его передать это дело другому и отправиться в отпуск… Ханамия махнул рукой. — Да упрямец один, мой ровесник. Впрочем, он один такой, не страшно. Разберемся. — А невеста или жена у него есть? — быстро спросила мама. Ханамия изумленно воззрился на нее. — Вроде бы нет. А что? — Жалко. Через женщину было бы удобнее действовать — ни одна нормальная женщина, выбирая между комфортной жизнью и всей этой деревенской романтикой, не выберет деревню. Особенно если уже дети есть. — Нет, мама, — сказал Ханамия, почему-то внутренне передернувшись от мысли о Киеши с детьми. К тому же, если вспомнить фотографии на странице Айды, вряд ли на Киеши получилось бы воздействовать через женщину. Выбирая между любовью и рисом, Киеши явно отдавал предпочтение рису. Ханамия слегка поморщился. Не так давно он был уверен, что Киеши затеял все это, чтобы погуще навариться на продаже земли — с чего он опять скатывается во мнение, что тот действительно увлечен земледелием? С того, что когда-то этот идиот угробил свое здоровье, чтобы выиграть в баскетбол? Так люди меняются, он мог с тех пор поумнеть. Чертов Киеши, никогда не знаешь, чего от него ожидать. Мама между тем продолжала вещать — видимо, тема рисовых полей задела ее всерьез. — Все эти земли, их можно было бы отдать под парки, лесные зоны, — говорила она, возбужденно размахивая вилкой. — Звери бы там жили. Я не говорю, что надо все залить бетоном… — А было бы неплохо, — вставил Ханамия. Мама рассмеялась и похлопала его по руке. — Брось, Макото, ты так не думаешь. — Зачем тебе парки, мама? Сколько помню, ты никогда не мечтала жить на природе, да мы и не выезжали с тобой сроду никуда. Разве что к морю. — Конечно, нет, — мама аж поежилась. — Жить в лесу или в поле, еще чего не хватало. Мне кажется, я там даже не смогу заснуть. — Отдельный дом, — подначил Ханамия, улыбаясь. — Сад, двор… Мама замахала на него руками в притворном ужасе. — Слишком много места! — Ага, и дорога не шумит, фонари в окна не светят, соседи за стеной не копошатся… — Я люблю звуки города, — мама гордо вздернула подбородок и тут же рассмеялась. — Нет, правда, Макото, а с чего это ты? Захотел вдруг жить за городом? Ханамия хотел резко и твердо ответить «Нет», потому что это была правда — он не хотел; но отчего-то не смог. Мама прищурилась, глядя на него, склонила голову. Потом вдруг спросила: — Дорогой, как ты смотришь на то, чтобы сходить на омиай? Ханамия поперхнулся вином. — С чего вдруг ты? — Не знаю, — мама пожала плечами. — У меня такое ощущение, что ты будто стал задумываться о семье. — А что сразу так резко: омиай? Считаешь, что я безнадежен и по любви не женюсь? Мама поморщилась. — Очень не советую, Макото. Будешь проводить с ней каждую свободную минуту, рваться домой, тосковать, работать станешь хуже. А потом вы начнете друг другу надоедать, и ты будешь тосковать уже из-за этого. А потом в одно прекрасное утро проснешься и поймешь, что рядом с тобой человек, который опостылел тебе настолько, что ты видеть его больше никогда не хочешь. Нет уж, лучше сразу ровно, спокойно… Ханамия молча ковырялся в своей тарелке. Им принесли что-то настолько изысканное, что он даже не мог определить, что именно ест. Да и не хотелось. Ни определять, ни есть. — Я подумаю, мама. Времени у меня навалом. — Это правда, — в голосе мамы прозвучало что-то вроде облегчения. Ханамия механически улыбнулся. — И вообще, единственная женщина в моей жизни — это ты. Мама рассмеялась и щелкнула пальцами, подзывая официанта. *** Наверное, у каждого человека в жизни есть время, которое он вспоминает как самое счастливое; за десять лет, прошедших с окончания старшей школы, Ханамия смирился с мыслью, что самым счастливым временем его жизни была именно она. Ему не нравилось учиться — слишком это было скучно, у него не было друзей, он не завел девушку. Но у него был баскетбол и команда. Ханамия не лгал, когда говорил, что не любит баскетбол. Не так уж принципиально это было — во что играть, когда он выбирал себе спортивный клуб, у него еще не было определенной стратегии. Так что, наверное, даже пинг-понг бы какой-нибудь подошел; но это оказался именно баскетбол. Там требовался рост, сила и скорость. Там нужно было вести, выбивать из чужих рук и забрасывать в корзину тяжелый жесткий мяч. В отличие от учебы, баскетбол не давался Ханамии на раз, нужно было серьезно тренироваться, чтобы чего-то достичь. И Ханамия тренировался — не потому что хотел выиграть или кому-то что-то доказать, а потому что был упрям. Он до сих пор помнил упоительное чувство, когда осознал, что команда Кирисаки Дайичи теперь — его собственная команда. Это был конец первого года старшей школы, когда он уже выжил тренера, но еще не стал официально капитаном — хотя тот, кто до него носил майку с номером «четыре», к тому моменту перестал даже являться на тренировки. Сето, Ямазаки и Хара уже вошли в основной состав, к команде присоединился Фурухаши. Они играли товарищеский матч — пока еще без грубости, так, с незначительными, незаметными нарушениями. Но не выигрыш радовал Ханамию, а то, как слаженно, без единого нарекания действовала его команда. Тогда они впервые запустили Паутину — и она прошла великолепно, настолько, что в последней четверти соперники ни разу даже не коснулись мяча. Ханамия смотрел на табло с финальным счетом, на своих людей, и грудь его распирал восторг. Он создал эту команду, он придумал эту стратегию, он провел эту игру. Великолепное было ощущение. Чувствовал ли он что-то похожее когда-то после? Нет. Ни блестящие оценки на экзаменационных тестах в университете, действительно сложных, между прочим, ни устройство в очень хорошую компанию, когда он на всех этапах собеседования просто раздавил своих конкурентов, ни повышение — с обходом более старших и опытных сотрудников и даже позорным увольнением одного из них, ни удачное завершение самых сложных сделок — ничто не вернуло ему этого чувства. Но, если так подумать, ни одно поражение не потрясло его настолько, насколько поражение от команды Сейрин и Киеши Теппея. Так что, наверное, оно того стоило? *** К Киеши Ханамия выехал около восьми утра, надеясь проскочить по холодку. Но, очевидно, чтобы поймать хоть какую-то прохладу, надо было выезжать часов в пять — жара уже стояла как в парилке. И, похоже, кондиционер в машине потихоньку издыхал — Ханамии казалось, что он не охлаждает салон как следует. Следовало бы написать об этом драйв-отделу, но они же заберут машину для осмотра и ремонта, и как тогда ездить? Поездом? На поле опять было пусто, чеки сверкали под палящим солнцем, их изумрудная зелень, как показалось Ханамии, начала потихоньку тускнеть, переходя в желтый. Хоть бы посохло тут все, мстительно думал он, подходя к дому. У дома оказался припаркован большой внедорожник, судя по виду, старше самого Ханамии. Это и есть, что ли, пресловутый джип, подумал он, но тут же понял, что нет. Похоже, у Киеши были гости — из дома донесся женский смех. Взявшуюся невесть откуда волну раздражения Ханамия кое-как унял, резко сдернув с шеи галстук. Разулся, шагнул в дом, позвав: — Добрый день. Есть кто-нибудь? Киеши выглянул из гостиной и замахал ему рукой. — О, Ханамия, ты как раз вовремя. В гостиной было людно — вокруг низкого столика сидели несколько человек в возрасте, молодой мужчина в костюме и совсем юная, едва за двадцать, девица в легкомысленных брючках и очень открытом топе, к которому то и дело возвращались взгляды всех присутствующих. Кроме разве что Киеши — Ханамия решил, что дело в том, что он сидит к ней слишком близко, неудобно. — Позвольте вам представить, — провозгласил Киеши. — Ханамия Макото-сан, сотрудник всеми нами любимой компании, — его глаза смеялись. Девица скорчила рожицу. — И часто он к вам заезжает, Киеши-сан? Если надоел, мы с папой можем одолжить вам пару-тройку псов… Ханамия успел ответить раньше Киеши: — Гораздо реже, чем хотелось бы, — пропел он, ласково ей улыбаясь. — Гостить у Киеши-куна — истинное наслаждение. Он непревзойденный кулинар, — Киеши, кажется, поперхнулся. — А собаки меня любят. — Что-то с трудом верится, — надменно отозвалась она. Мужчина, который сидел с другой стороны от нее, вмешался в разговор: — Киеши-сан, вы очень достойный молодой человек, и то, чего вы пытаетесь добиться — великое дело, но я уже стар, а Минако, — он легко коснулся ладонью колена девушки, — мой единственный ребенок. Кто из нас будет работать в поле, сами подумайте? — О том я и говорю, Такахаши-сан, — спокойно ответил Киеши. — Собственно, именно это и дает вступление в общину. Это не наемные работники, но вы и не будете работать сами. И при этом сохраните землю. — А какой в ней смысл, если она не приносит дохода? — спросил Такахаши устало. Его дочь стукнула по полу кулачком. — Не все же меряется деньгами, папа! — Такахаши-сан, я вас уверяю, что земля будет приносить доход, — негромко, но веско проговорил Киеши, и старичье вокруг него согласно замычало. — Мы выиграем конкурс, и… Ханамия громко фыркнул. Все взгляды обратились на него. — Ханамия-сан? — Такахаши склонил голову, в лице его проглянуло некоторое раздражение. Ханамия склонился в демонстративном покаянии. — Прошу прощения у всех присутствующих господ. Меня несколько позабавили слова Киеши-куна. Дело в том, что мы были знакомы в школе, и мне известно, что Киеши-кун склонен преувеличивать значение выигрышей в конкурсе. Киеши улыбнулся, опустив голову, но ничего не сказал. Его гости смотрели на Ханамию внимательно и с неприязнью, а юная Минако — так едва ли не с ненавистью. — Я боюсь, что Киеши-кун — непреднамеренно, разумеется, — вводит вас в заблуждение насчет конкурса «Лучший рис в Японии». Даже если вы выиграете — а я нисколько не сомневаюсь в превосходном качестве вашего риса, — массовые закупки все равно будут осуществляться в больших фермерских хозяйствах и за границей. У вас, к сожалению, нет достаточно земли, чтобы вырастить потребное для больших заказов количество риса. — Все так, — кивнул Киеши. — Ханамия-кун абсолютно прав. У нас не будет достаточно земли без вашего, Такахаши-сан, участия, — он низко поклонился. — Поэтому я и мои друзья очень просим вас вступить в нашу общину. Все остальные, кроме отца и дочери Такахаши, тоже склонились к полу. Минако смотрела на Киеши, закусив губу, потом перевела взгляд на отца. Ханамия посмеялся бы над ней, но у него внезапно вспотели виски, а в горле пересохло. Такахаши… А ведь он слышал это имя, намечалась же какая-то крупная сделка… Пауза затягивалась. Такахаши явно мучительно раздумывал. Его дочь переводила взгляд с него на Киеши и обратно, и постепенно ее личико становилось все более и более гневным. — Киеши-сан, — проговорил наконец Такахаши. — Дайте мне время. Кажется, Киеши выдохнул. Потом он выпрямился — и все остальные общинные тоже, — сел прямо. — Спасибо, Такахаши-сан. Вскоре после этого все засобирались. Ханамия сидел как на иголках — ему нужно было обязательно урвать минутку, чтобы связаться с компанией. Но когда ему удалось незаметно вытащить мобильник, оказалось, что батарейка села. Злясь на себя, Ханамия пытался высмотреть, не валяется ли где-то поблизости зарядник — спрашивать у Киеши не хотелось, да и возможности, пока он провожал гостей, не было. Увы, в поле зрения ничего не наблюдалось; а потом Ханамию и вовсе увлекли на улицу вместе со всеми. Отец и дочь Такахаши уехали на внедорожнике — Минако напоследок едва ли не обтерлась о Киеши. Старичье разбрелось кто пешком, кто на велике — они, прощаясь, радостно хлопали Киеши по спине и плечам. Ханамию все начисто игнорировали. — Ты уверен, что поступил правильно, проведя врага на секретный совет? — насмешливо спросил Ханамия, когда они остались вдвоем. — Ты был идеален, — Киеши сиял так, что смотреть на него было примерно так же больно, как на солнце. — Ты разозлил Минако, и теперь она сделает все, чтобы уговорить отца присоединиться к нам. У Ханамии затряслись руки, но он попытался удержать улыбку. — Мне кажется, она и так была готова. Почему бы тебе просто не жениться на ней, Киеши? И проблема будет решена. — Я не планировал женитьбу, — улыбаясь, сказал Киеши. — Вот как? Не очень честно с твоей стороны. Что же скажет ее папа, когда узнает, что ты дуришь его дочке голову? — Такахаши-сан, насколько я знаю, уже присмотрел очень приличного жениха для своей дочери, — безмятежно ответил Киеши. — Зачем ему зять-сирота, работающий в поле… — Но ты, тем не менее, позволяешь ей виться вокруг тебя, чтобы она за тебя уломала папочку. — Я никак ее не обнадеживаю. Не гнать же ее, когда она в гости приезжает. Ханамия затряс головой. — Ты такой подлец, Киеши, что это даже восхищает. Только вот однажды она поймет, что ты ее динамишь, и психанет так, что землятресение в Кобэ легкой качкой покажется. — Нет, — в голосе Киеши звучало торжество и веселье. — У меня есть великолепная отмазка, которая прекрасно действует на девушек. — Это какая же? — Я говорю им, что я гей. — Неужели в это кто-то верит? — Ну, это правда. Наступила тишина. Ханамия смотрел в безмятежное лицо Киеши с ощущением, что небо обрушивается ему на голову. Кажется, он был готов схватить второй солнечный удар. Наверное, что-то случилось с его лицом, потому что Киеши враз посерьезнел. — Ханамия, ты в порядке? — он шагнул вперед, подхватывая Ханамию под локоть. — Ох ты, мы ж на самом солнце стоим, а ты опять пингвином. Давай-ка в тень. Но, сделав пару шагов, Ханамия опомнился, вырвал руку и повернулся к Киеши. — Ты прикалываешься надо мной. — И в мыслях не было. — А как же Айда Рико-сан? — ядовито спросил Ханамия. Киеши вздохнул. — Когда мне было шестнадцать, и я встречался с Рико, я еще не вполне осознавал, чего хочу от жизни. В этом возрасте простительно. — А когда она у тебя жила почти год? Я видел фотки в фейсбуке. Киеши вздохнул еще тяжелее. — Я, понимаешь ли, не признался ей вовремя, и Рико решила дать нам второй шанс. Когда я набрался наконец смелости… — Она уехала, — догадался Ханамия. — Так она поэтому тебя бросила, а не потому что не захотела жить в одном доме с коровами и свиньями. — Я не держу коров и свиней, Ханамия, если ты еще не заметил, — с легким раздражением отозвался Киеши. — И Рико меня не бросала. Она просто уехала. У нее своя жизнь. — Так ты гей. Киеши пожал плечами. — Вроде бы это не преступление. Сейчас можно даже заключить брак. — А что скажут в твоей милой маленькой общине, когда узнают? — Я не намерен их радовать. А если ты намерен… ну, посмотрим, сколько человек тебе поверят. — Разве ты не должен тут размножиться, оставить потомков, чтобы они работали в полях и унаследовали твое безразмерное состояние? Киеши фыркнул. — Наследником я себя как-нибудь обеспечу, не переживай, Ханамия. — Ну, а как же ты справляешься с естественными надобностями молодого здорового организма, а, Киеши? Что-то я не вижу рядом с тобой симпатичного паренька… — А как ты справляешься, Ханамия? — перебил Киеши. — Что-то я не вижу рядом с тобой милой маленькой женушки. К своему удивлению, Ханамия покраснел. Киеши смотрел на него прямо и безжалостно. — Такахаши не согласится, — сказал Ханамия больше затем, чтобы что-то сказать. Киеши мотнул головой и упрямо сжал губы. — Посмотрим. — Я этого не допущу. Спасибо, кстати, что предупредил. — Пожалуйста. Спасибо, что помог с Минако. — Ты проиграешь, Киеши. — Ты проиграешь, Ханамия. Очень хотелось его ударить. Чтобы не допустить этого, Ханамия резко развернулся и зашагал к своей машине. И только проделав половину обратного пути, он сообразил, что даже не вспомнил о договоре. *** — Эта сучка так и сказала: «Можете поблагодарить Ханамию Макото». А ее папаша, этот старый хрыч, подписывал в это время документы! Какого черта вообще происходит?! Ханамия крутил в пальцах ручку и не поднимал глаз. Его душила ярость. Атмосфера в зале заседаний была накалена до предела, говоривший — Огата, в той же должности, что и Ханамия — казалось, готов был наброситься на него с кулаками. Сегодня он вернулся из Такарадзавы с сообщением, что землевладелец Такахаши Горо отказался продавать свои участки земли. Вместо этого он присоединился к той самой мозолившей компании глаза общине. — И благодарить за это, — проговорил Огата, обратив на Ханамию белый от бешенства взгляд, — его дочурка велела тебя. Что ты там творишь, Ханамия?! Ты должен был уломать этого медведя из общины продать землю, а не делать так, чтобы к нему еще больше народу присоединилось! — Хватит на меня орать! — не выдержал Ханамия. — Если ты не умеешь работать с людьми, при чем тут я? — Вторая неделя пошла с тех пор, как ты присоединился! Чего ты телишься?! Раньше ты как-то быстрее проблемы решал! — Шесть лет назад с Киеши Теппеем полгода телепались! — огрызнулся Ханамия. — А ты хочешь… — Огата-кун прав, — пресек спор начальник. — Ханамия-кун, этот вопрос надо решать срочно. За прошедшую неделю к Киеши Теппею уже присоединилось два землевладельца, что дальше будет? Выясни, какая сумма его устроит, и предложи, и побыстрее! Считай, что у тебя нет никаких ограничений по деньгам. С Такахаши я лично поработаю. Но действовать надо быстро. За Такахаши потянутся и другие, мы рискуем утратить преимущество. Ханамия закрыл глаза и с силой надавил пальцами на веки. Потом кивнул. *** Он понятия не имел, что делать. Кондиционер, включенный на минимальный обдув, тихо гонял прохладный воздух по комнате. Ханамия лежал в постели, заложив руки за голову, смотрел в потолок и не знал, что ему делать. Шел четвертый час ночи. Уснуть не получалось. Пририсовать к сумме еще один ноль? Или парочку? Что-то подсказывало Ханамии, что это не сработает. Чем угрожать Киеши, чем надавить на него? Способов, конечно, было много, только вот законных среди них Ханамия что-то не находил. Ну да, можно сжечь пару общинных домов, можно отравить почву, только вот даже в родной компании за такое по голове не погладят. Стиснув зубы, Ханамия перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Что с ним такое? Он же умный. У него всегда все было хорошо с хитрыми планами. Почему сейчас ничего не выходит? В этой-то позе, не иначе от нехватки кислорода, его и сморила дрема. И снова приснился баскетбол — только играли почему-то не в зале и даже не на площадке, а на рисовом поле. Колосья хлестали по ногам, грязь налипала на кроссовки, было тяжело, неудобно, и Ханамия все время не успевал — добежать, допрыгнуть, дотянуться. Потом его толкнули, и он полетел в грязь. От злости на глазах даже слезы выступили, но тут над ним, закрыв солнце, склонился Киеши. Он протянул Ханамии руку, улыбаясь ласково и приветливо. — Ты отличный игрок, Ханамия. Давай сыграем еще раз? Ханамия открыл глаза и рывком перевернулся на спину. — Дружба, — сказал он вслух. И сел. Вот что. Он заходил не с той стороны. Киеши надо уговорить на продажу. Уломать, умаслить. И не деньгами. Он все делает ради кого-то — он должен захотеть сделать это ради Ханамии. У плана был один недостаток — он требовал времени. Но других идей не было, а быстрее вряд ли у кого получится. Быстрее только уголовно наказуемые варианты. Ханамия фыркнул. И вот еще что. Киеши надо было что-то предложить. Он продал свой драгоценный дом, чтобы купить эту землю — надо предложить ему что-то столь же ценное. Если его так прет выращивать рис, так почему бы не уехать из Такарадзавы куда-нибудь, где рисовых полей побольше? Например, в… Ханамия сообразил, что понятия не имеет, где именно выращивают рис, встал с кровати и полез в ноутбук. На следующий день он едва-едва продрал глаза в двенадцать дня — на его счастье, это было воскресенье. Зато у него имелись теперь красивые цветные распечатки, в том числе захватывающих дух фотографий террасных полей где-то в Ниигате. Ханамия аккуратно сложил их в папку. Завтра поедет и покажет их Киеши. Мило с ним пообщается. Скажет, прижав руки к сердцу, что это сделка всей его жизни. Пририсует пару нолей. Собственно, а почему завтра? Почему бы не оформить эту поездку как неофициальный визит? Заодно будет повод одеться не — как там Киеши его обозвал, пингвином? Идея показалась захватывающей, и Ханамия бодро закопался в свой платяной шкаф. Очень быстро он понял, что уже довольно давно не носил ничего, кроме костюмов. Все, что не было костюмом, оказалось времен еще университета. Закончив наконец раскопки шкафа и стоя перед зеркалом в джинсовых шортах до колен и короткой футболке, Ханамия сообразил три вещи. Во-первых, он потратил на одевание не меньше получаса. Во-вторых, такой прикид изрядно его молодил. В-третьих, он прихорашивается. Ханамия воззрился на себя в немом изумлении. Зачем? С чего? Тут же вспомнил признание Киеши — и подавил желание закрыть лицо руками. — Подсознание, — твердо сказал он себе. — Я оказался в ситуации, когда меня могут воспринимать как сексуальный объект, и подсознательно от этого отталкиваюсь. Переодеваться в любом случае не стоило — больше подыхать от жары Ханамия не намеревался. *** Он даже купил арбуз — а потом всю дорогу недоумевал, почему Киеши вперлось выращивать именно рис. Если его так протащило по земледелию, то почему не что-нибудь интересное? Те же арбузы, например. Или клубнику. На клубничные фермы даже экскурсии устраивают. Но нет, надо под палящим солнцем, по колено в грязи, возиться с рисом. Идиотизм какой. Он добрался до дома Киеши в пятом часу. Стоял звенящий, тихий зной, поля будто поникли под тяжестью солнечного света и напоенного жаром воздуха. Вдали, размывая горизонт, лежала дымка. В доме было тихо и пусто, даже пса не наблюдалось. В некоторой растерянности, с арбузом подмышкой Ханамия обошел все помещения и вышел на улицу. Заглянул в еще одно здание, меньше, чем дом — оказалось, что это гараж. Там стоял пресловутый джип и много чего еще: какие-то коробки, лопаты, другие инструменты. Потом он услышал торопливый топот босых ног. Какой-то мальчишка вынырнул из-за угла дома — и, ойкнув, застыл на месте. — Ой, а вы друг дяди Теппея, да? — В некотором роде, — сухо отозвался Ханамия. — А где он? — В общинном доме, — мальчишка неопределенно махнул рукой куда-то в сторону полей. — Он велел принести кое-что. Кое-чем оказался ящик пива. Ханамия уставился на него в сомнении. — А ты донесешь? — Конечно! — гордо заявил пацан. И добавил: — Арбуз все равно тяжелее. — Я не предлагал меняться, — отозвался Ханамия уязвленно. Общинный дом был похож на жилище Киеши, разве что побольше. И не общинный он был, как быстро догадался Ханамия, а чей-то хозяйский, просто почему-то именно в нем всем было удобно собираться. Народу здесь было очень много, и Ханамия понял, что, похоже, угодил на праздник. Он не успел растеряться — откуда-то вынырнул Киеши и уставился на него круглыми глазами. — Ханамия? Ты что тут делаешь? Вы без выходных работаете, что ли? — Решил немного расцветить твое скучное существование, — раздраженно ответил Ханамия. — Но, видимо, зря переживал. Киеши фыркнул и забрал у него арбуз. — Ты голоден? Что пить будешь? — Что-нибудь безалкогольное, мне еще обратно ехать. — Можешь заночевать у меня. — Ночь в деревне — мой самый страшный кошмар, но спасибо за предложение. Киеши отнес арбуз в тень дома и уложил в огромную бадью с водой, а потом повлек Ханамию к еде. Здесь жарили кальмаров на гриле и такояки, угощали карамелизованными яблоками и данго, и чем-то еще, половину из чего Ханамия не успел рассмотреть, а половине не знал названия. Киеши взял себе банку пива, а Ханамии сунул жестянку с колой. — Серьезно? А какая-нибудь невозможно традиционная отрава? — Она вся алкогольная, — ответил Киеши, улыбаясь. — В другой раз. Ты отлично выглядишь, Ханамия. Ханамия поперхнулся колой. — Как-то странно слышать подобное от тебя. — Почему? На это Ханамия отвечать не стал, сделав вид, что его очень интересуют рыбки с фасолевой пастой. Когда сгустились сумерки, на террасе дома зажглись фонари. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил. Ханамия глазел по сторонам — вокруг было много пожилых и совсем стариков, но и молодежи хватало. Интересно, они тоже тут живут, или так, наездами? — А что празднуем-то? — он вдруг сообразил, что так до сих пор и не в курсе. — День чествования местных ками, — сверкнул зубами в полутьме Киеши. Он был одет в юкату, как и многие другие, и Ханамия, не слишком привыкший к традиционной одежде, то и дело цеплялся за Киеши взглядом. Почему-то в юкате тот казался крупнее и эффектнее, чем в даже в своем полевом одеянии. Интересно, есть ли шанс увидеть его в нормальной одежде? Просто для сравнения? Киеши весь вечер почти не отходил от Ханамии, разве что время от времени, минуты на две, поговорить с кем-нибудь, а потом сразу возвращался. Это изрядно забавляло. Диверсии, что ли, боится? — Сейчас старички накатят еще саке и пойдут танцевать в одних фундоси. — Можно как-то этого избежать? — Боюсь, что нет. Знаешь, местные божества — тануки, и развязанные фундоси символизируют… — Не продолжай, я понял. Очевидно, надо быть благодарным, что символизируют фундоси, а не то, что под ними. Киеши рассмеялся, запрокинув голову, потом шатнулся и вцепился в плечо Ханамии. — Которая это банка? — спросил тот, покосившись на пиво у Киеши в руках. — Если ты свалишься, я брошу тебя где упадешь. Я твою тушу на себе тащить не намерен. Киеши хмельно улыбнулся. — Я крепкий, Ханамия, не переживай. — Надеюсь, твоей крепости хватит пережить ночь в твоих любимых рисовых полях. — Не сомневайся, — Киеши подмигнул ему. — О, слышишь музыку? Сейчас начнут. Танец оказался не особенно красивым, зато ужасно смешным. Киеши, очевидно, привыкший, только весело фыркал время от времени, но Ханамия к концу танца хохотал в голос, уткнувшись лбом ему в плечо. На счастье, он был такой не один. Видимо, потешаться над пляшущими старичками не возбранялось. К тому времени совсем стемнело. Принесли холодные арбузы, и Ханамия вгрызся в сочный ломоть, время от времени пофыркивая от смеха. Киеши рядом тоже жевал, но как-то рассеянно. — Не любишь арбузы? — спросил Ханамия. Киеши вздрогнул: — Что? А. Люблю. Может, наелся. — Он пристально посмотрел на Ханамию, открыл рот, словно собирался что-то сказать, мотнул головой. Ханамия прищурился, глядя на него, и Киеши изобразил безмятежность. — Сейчас фейерверк будет. — Надо полагать, после танцев и арбуза-то. Небо рассветилось красным, синим и зеленым. Ханамия развернулся, запрокинув голову, и Киеши встал рядом с ним. Примерно час спустя они шли бок о бок по узкой дорожке между темных полей. Шум продолжающегося праздника постепенно отдалялся, и уши наполнил треск цикад. Было очень темно, но глаза привыкли, и Ханамия уже различал вдали что-то темное — не иначе, дом. Внезапно Киеши сгреб его за запястье и потянул в сторону, на едва различимую тропинку. — Ты спятил? Мы там ноги переломаем! — Нет, там ровно все, — Киеши целенаправленно тащил его за собой. — Там красота такая, сейчас увидишь. — Что я увижу? Темно! — Ханамия, не упрямься. Они продрались через какие-то кусты — и оказались на невысоком обрыве над узенькой речушкой, почти что ручьем. По ту сторону ее простирались, уходя в безграничную тьму, поля. — Как будто городов совсем нет, — вырвалось у Ханамии. — Да, — согласился Киеши. Потом запрокинул голову. — Посмотри, Ханамия. Посмотри наверх. Он поднял голову — и ему показалось, что небо рухнуло ему в лицо. Огромное, фиолетово-черное, рассыпанное бесчисленным множеством звезд, оно казалось таким низким, что Ханамия невольно поднял руку, потянулся, пытаясь коснуться звезды. — Созвездия, — хрипло сказал он. — Ты знаешь созвездия? — Только Большую Медведицу, — ответил Киеши. Ханамия выдохнул и зажмурился — но и перед закрытыми глазами горели звезды, яркие, как витрина ювелирных украшений. Он опустил голову, открыл глаза — и увидел, что Киеши смотрит прямо на него. На мгновение все вокруг замерло и стихло. Киеши качнулся к нему. Его рука, все еще удерживающая запястье Ханамии, сжалась, напряглась, потянула ближе. Небо все-таки обрушилось на Ханамию. Киеши поцеловал его. Сопротивляться не пришло даже в голову. Словно весь вечер шел к этой минуте, словно он знал, чем все это закончится. Рука Киеши, удерживающая его запястье, вторая, улегшаяся на спину и ненавязчиво притягивающая ближе. Ханамия судорожно выдохнул, приоткрывая рот, и язык Киеши скользнул по его губам, легко, не неуверенно, но и не настойчиво коснулся кромки зубов. Ханамия не отстранился — это не было неприятно, даже то, что от Киеши пахло пивом, удивительным образом не мешало. Голова слегка кружилась. Киеши отпустил его запястье и положил освободившуюся руку ему на затылок. Его язык оказался у Ханамии во рту, и дышать вдруг почему-то стало тяжело, и руки как-то сами собой поднялись, вцепились Киеши в плечи. Они целовались. «Хватит», — подумал Ханамия, но ничего не сделал. Ладонь Киеши гладила его спину, потом поддела край футболки, скользнула под нее. Рука оказалась неожиданно прохладной, и Ханамия враз покрылся мурашками. Его целовал Киеши Теппей. Целовал, а теперь еще и лапал. Потом притянул ближе, прижался — и Ханамия ощутил бедром чужой стояк. Мгновением спустя Киеши отстранился. — Прости, — выдохнул он. — Случайно вышло. — Что именно? — уточнил Ханамия. Собственный голос тоже оказался сорванным и хриплым. — Не поцелуй, — Киеши слегка улыбался. — То есть, поцелуй был спланированным? — Нет, он был спонтанным. Но не случайным. Еще несколько секунд прошли в молчании. Потом Ханамия кивнул в сторону дороги. — Пойдем? Мне нужно возвращаться домой. — Точно? — спросил Киеши. — Абсолютно. — А зачем? Ханамия помотал головой и двинулся по тропинке. До машины они дошли в молчании. Киеши казался растерянным, и это было хорошо, это было полезно и правильно, но именно в этот момент Ханамия никак не мог его растерянностью воспользоваться, потому что сам был не лучше. Машина больше не дышала раскаленным металлом, но все еще была теплой. Ханамия пиликнул сигнализацией, взялся за ручку дверцы. Киеши, глубоко вздохнув, шагнул вплотную, практически вдавив его в бок машины, склонил голову, легонько коснулся губами уголка рта Ханамии в намеке на поцелуй. — Может, все же останешься? Ханамия вдруг вспомнил, что на пассажирском сиденье у него лежит папка с распечатками. Подсунуть ее Киеши сейчас? Тот остранился, не дождавшись ответа. Открыв дверцу, Ханамия скользнул внутрь. Воспользоваться ситуацией. Взять Киеши расслабленным и очарованным. Папка сверкнула в тусклом звездном свете пластиком. Картинки, что лежали в ней, были — Ханамия не видел сейчас, но знал — яркими, солнечными, глянцевыми. Они не шли ни в какое сравнение с окружающей реальностью. Ханамия завел мотор. Киеши сделал шаг в сторону, но далеко не отошел — продолжал смотреть, как он разворачивается. Потом за задним стеклом машины быстро сгустилась тьма, и Киеши исчез в ней вместе со своим домом. Тогда Ханамия съехал на обочину, заглушил мотор и несколько раз аккуратно приложился лбом к рулю. *** Он думал, что не заснет этой ночью, но срубился неожиданно быстро. И ничего странного ему не снилось, зато утром еле удалось подняться. Надевая носки, рубашку, потом брюки, галстук, пиджак, он временами поглядывал на свою вчерашнюю одежду — и не мог избавиться от странного ощущения, что это принадлежит другому человеку. Человеку, который вчера развлекался. Веселился на празднике, ел уличную еду, наблюдал диковатый танец, смотрел фейерверки, любовался на звезды, целовался… С мужчиной целовался, не с девушкой, пытался напомнить себе Ханамия, но ловил себя при этом на ощущении, что это его почему-то совсем не проблемизирует. Скорее сложнее было принять тот факт, что он целовался с Киеши. Хотя была в этом какая-то удивительная закономерность. Если вспомнить, как его трясло от ярости при одном упоминании Киеши… Интересно, если бы им удалось, скажем, подраться, чем бы это кончилось? И вроде как Ханамию не интересовали мужчины как сексуальный объект, но если так подумать, его и женщины не особо интересовали. Да, когда он был молодым парнем, студентом, и вокруг было достаточно девушек, и чтобы получить секс, не надо было прилагать вообще никаких усилий — тогда, наверное, интересовали. Но тогда — особенно на младших курсах — желание трахаться возникало само по себе, без привязки к объекту, а девицу трахнуть проще, чем парня… да и не думал как-то он никогда в эту сторону, с чего бы? А потом, когда началась взрослая жизнь, интерес к сексу сошел на нет, а постоянной женщины у него так и не появилось — и нужды в ней Ханамия не видел. Да, когда-нибудь он женится, все как полагается… Погруженный в раздумья, он шел привычным маршрутом: из дома к станции метро, проехать с одной пересадкой, от станции метро — к бизнес-центру. Он думал о словах мамы, о ее жизненной установке. Работа — это просто работа, отдельно от человека. Семья — это просто семья, отдельно от человека. Но что тогда есть человек? Из чего он состоит? Что его определяет? Определяют ли Киеши его рисовые поля? Вот он встает рано утром, наверное, на рассвете, идет на свои чеки, пропалывает, как-то еще, наверное, обрабатывает, защищает от вредителей. Если вдруг не будет дождей, обмелеет речка, ему неоткуда будет брать воду, рис его посохнет, все планы пойдут прахом, он будет хмур и печален. А в хороший год снимет два урожая и будет сиять, как чеки под солнцем. Нет, его рисоводство — это не работа, это гребаная жизнь, ужасная жизнь. Не на кого спихнуть дела, пока ездишь в отпуск, да и какой тут отпуск, если сидишь возле моря, а сам думаешь, не пожрала ли тля твой рис или кто там его жрет. Конечно, в офисах тоже полно таких, но тут можно и по-другому. Можно пускать начальству пыль в глаза, громче всех выступать на совещаниях, лучше всех подлизывать задницы, и все у тебя будет хорошо. Земля же такого не стерпит. — Огата, — он развернулся к коллеге вместе со стулом, — а что мы там хотим построить? На полях Такарадзавы? Огата просиял. — Сейчас я тебе макет покажу, — он защелкал мышью, и Ханамия подъехал вместе со стулом к его столу. — Смотри, вот так встанут жилые районы. Планируются хорошие, дорогие высотки — там же экология, будем продавать как престижный район. Вот тут и тут делаем большие бизнес-центры… и вот тут еще, да. Особенно много не надо, все равно в основном все в Токио будут работать. Ближе к парку планируется зона таунхаусов… смотри, красота, да? Хорошие дворики, большие. Я жене обещал домик там. — Он любовно погладил курсором зону таунхаусов. — А вот тут будет огроменный развлекательный центр. Магазины, атракционы, аквапарк. Красота же, а? Ханамия закрыл глаза. В обе стороны простиралась изумрудная гладь рисовых полей. Интересно, какое станет лицо у Киеши, если показать ему этот проект? Услышит ли Ханамия треск, с которым он сломается? Но Киеши ведь не ломается. Он встает и играет дальше. — Красота… — проговорил он негромко. Внезапно ему захотелось рассказать Огате — просто чтобы поделиться хоть с кем-нибудь — какие невероятные звезды он вчера видел. Но Ханамия вовремя опомнился. — В общем, дожимай этого, — деловито сказал Огата, закрывая файл. — Это, считай, последний рубеж. Я так слышал, строительный отдел уже с подрядчиками договаривается. И рекламные ролики готовы. Быстро все хотят сделать, — в его голосе прозвучала влюбленная нежность. Со своего компьютера Ханамия еще раз открыл проект будущего района. Картинка и правда была красивая. Ухоженные кварталы с маленькими парками и прудиками, дороги, школы, магазины. Таунхаусы на границе с роскошным парком. Может, предложить Киеши, помимо денег, один из этих домов? Ведь это же такой же отдельный дом, Киеши. Там есть задний двор, хочешь копаться в земле — вперед. И все удобства города: водопровод, канализация. Не надо гнуть спину в поле. Да у тебя же нога больная, Киеши, долго ли ты с ней пахать сможешь? Стиснув зубы, он закрыл проект и направился в кабинет к начальству. *** К Киеши он направился на следующий день, и хотя отъехал от дома ранним утром, по дороге его нагнал удушливый зной. Воздух дрожал от жара, когда Ханамия вышел из машины посреди рисовых полей, небо казалось мутным. Киеши работал в поле, но совсем недалеко от дороги. Когда Ханамия окликнул его, обернулся, заулыбался, распрямился и пошел навстречу, на ходу стягивая перчатки. Сквозь прозрачную, словно из сетки майку хорошо видно было его рельефный накачанный торс. Ханамия смотрел и думал, что наряд этот, на каком-нибудь тощем старичке выглядевший бы смехотворно и жалко, на Киеши смотрится как костюм стриптизера, не иначе. Так и ждешь, что сейчас он роскошным движением сдернет с головы шляпу и швырнет ее в толпу визжащих, истекающих слюной дамочек. — Тебе нужен сноп колосьев в руки, — сказал он, когда Киеши подошел. — Был бы как с плаката «Натуральное рисоводство: только экологически чистый продукт». — Между прочим, это правда, мы не используем химикаты, — сказал Киеши. — А ты опять не в костюме, как так? Рабочий день же. — Я не идиот, — с ядовитой лаской в голосе отозвался Ханамия. В этот момент Киеши заметил папку в его руках и несколько потускнел. — А я было понадеялся, что ты приехал просто так. Ну, пойдем. Они пошли к дому; уже на террасе, входя внутрь, Ханамия обратил внимание, что Киеши окидывает взглядом небо и хмурится. — Что такое? Не та погода? — Не та, — согласился Киеши. — Жду дождя, а то что-то суховато стало, — он улыбнулся и жестом пригласил Ханамию садиться. — Пить хочешь? У меня есть домашний лимонад. — А на праздник зажал, — с удовольствием заметил Ханамия, садясь. Киеши фыркнул. — Его для праздника слишком мало. Лимонад пах базиликом и мятой и оказался обжигающе холодным. Ханамия сделал несколько глотков и прижал стакан ко лбу. Подняв взгляд, он увидел, что Киеши смотрит на него. Почему-то от этого бросило в жар. — Вот черновик договора. — Ты ведь уже привозил один. — Это новый вариант. С новой суммой. — Вот вам бумаги не жалко. К договору Киеши не прикоснулся. Ханамию это, впрочем, не смутило — он достал несколько цветных распечаток. — А это альтернатива. Киеши глянул на картинки и недоуменно вскинул брови. — Террасные поля? — Именно. На те деньги, что ты выручишь за эту землю, ты сможешь прикупить себе раза в три больше где-нибудь в Ниигате или на Кюсю. Там много земель на продажу, я проверял. Подумай, Киеши, террасные поля, их ведь некому возделывать, их потихоньку забрасывают. — Угу, — пробормотал Киеши. На картинки он больше не смотрел. Переносицу его пересекала складка. — Или другой вариант, — продолжил Ханамия, выкладывая еще стопку распечаток. — Между прочим, секретные документы тебе показываю. Киеши взял распечатки в руки. Мгновение в лице его Ханамия видел недоумение, но оно быстро уступило место непривычному саркастическому выражению. — Надо же, какой прекрасный проект. Ханамия промолчал. Киеши листал распечатки. — И какой твой другой вариант, Ханамия? Каждому жителю общины предложат по квартире? — Это не невозможно, — кивнул Ханамия. — Но я хотел предложить тебе дом. Вот здесь, — он обвел пальцем линию парка, — планируются таунхаусы. Там будет задний двор, довольно большой, можно разбить сад… Он смолк, потому что Киеши смотрел ему в лицо, невесело улыбаясь. — Ханамия, зачем ты тратишь свое и мое время? Ты ведь знаешь, что я на это не соглашусь. — Да с чего бы мне это знать? — спросил Ханамия, ощущая сильнейший прилив раздражения. Захотелось разорвать распечатки и швырнуть их Киеши в лицо. — Ты в свою рисовую грязь закопался — да мне сроду бы не пришло в голову, что ты займешься чем-то таким! Киеши грустно вздохнул. — Я тоже как-то не думал, что ты станешь салариманом. Тебе нужно какое-то занятие повеселей. — О, мне очень весело, — огрызнулся Ханамия. — Особенно сейчас я невероятно веселюсь. — Он встал, прошелся по комнате. В доме было душно, несмотря на раздвинутые седзи. Ни дуновения ветра. — Включи хоть вентилятор какой-нибудь, Киеши, пока мы тут не подохли! Киеши послушно встал, принес откуда-то напольный вентилятор, включил его. Ханамия подставил разгоряченное лицо под струю воздуха — отвратительно теплого, но хоть движущегося. — Киеши, подумай головой. На этот район у компании большие планы, которые подразумевают большие деньги. Тебе просто не позволят тут остаться. — И что со мной сделают? — спросил Киеши спокойно. Ханамия пожал плечами. — Когда мирные методы не работают, подключают немирные. — И кто этим займется? Ты, Ханамия? — Я план разработаю, — сухо ответил Ханамия. — Причем с преогромным удовольствием. Киеши, прекращай этот идиотизм! Хочешь выращивать рис — поезжай туда, где полно полей и никто никого с них не выдавливает! Это Сайтама. До Токио рукой подать. Здесь будет город, и ты ничего с этим не сможешь сделать! — Ханамия, ты знаешь, что в послевоенные годы здесь были сплошные поля и леса? — тихо спросил Киеши. — Камфорные деревья росли огромные, до небес… — В послевоенные годы! — фыркнул Ханамия. — Ты бы еще эпоху Хейян вспомнил. — В этом, — Киеши ткнул в распечатки, — нет смысла. Хватит уже города, сколько можно? Кому вы будете продавать эти ваши безумно дорогие квартиры, эти ваши дома? Вы построите лес многоэтажек, которые будут пустовать. — Он вдруг резко поднялся и протянул Ханамии руку. — Пошли! — Куда? — опешил Ханамия. — Наружу. Пошли. Он почти выволок Ханамию из дома. Дотащил до границы поля и здесь остановился, встав у Ханамии за спиной. — Смотри, Ханамия. Что ты видишь? — Поля, — устало вздохнул Ханамия. — Речку. Заросли какие-то… — Это бенибана, — Киеши вытянул руку. — Видишь, желтые цветы? Из них добывают алую краску. От речки мы проводим каналы, чтобы заливать поля. А вон там видишь рощицу? В ней когда-то росло огромное камфорное дерево, потом оно состарилось, засохло, и его срубили. Там остался пень. Я свожу тебя как-нибудь, посмотришь. Знаешь, как у нас красиво весной, когда зелень еще свежая, когда цветы цветут? У нас есть вишневая роща. Ты ведь еще не все видел, Ханамия. Какая красота на рассвете, ты себе не представляешь… Он замолчал. Ханамия молчал тоже. Перед его мысленным взором здесь, на месте полей, вставали громады высоток, вычурный торговый центр, стекло и бетон офисных зданий. И в этой картине была своя, привычная ему красота… и скука. Внезапно налетевший ветер ударил в лицо, взъерошил волосы. — О, котобус, — сказал Киеши, улыбаясь. Ханамия воззрился на него изумленно. — Что, прости? — Ну, над нами пронесся котобус. Он невидимый и поднимает ветер. Ты что, мультик про Тоторо не смотрел? Ханамия пожал плечами. — Смотрел, наверное. В детстве. — Действие его как раз здесь происходит, — Киеши не сводил с Ханамии улыбающегося взгляда. Ветер трепал его рубашку, то надувая парусом, то прижимая к телу. — А чего тогда местные жители чтут енотов, а не Тоторо? — Тоторо тоже чтут, только в другой день. Ханамия поднял руку, тыча в небо. — А тучу тоже твой котобус пригнал? Киеши обернулся и присвистнул. На небо стремительно наползала сизая огромная туча, пожирая свет. — Это гроза, Ханамия. Скорее, пойдем со мной. И сорвался с места. Ханамия кинулся за ним. — Куда бежим-то? — На огород. Надо закрыть теплицы, а то овощи дождем побьет. — Разве растениям не нужен дождь, чтобы, я не знаю, поливал? — Нужен. Но сильный ливень побьет, лучше поберечься. Первые капли упали на землю, когда они добежали до огорода. Борясь с ветром, они кое-как натянули пленку над несколькими грядками и едва успели закончить, как на них обрушился ливень, такой, будто где-то наверху перевернули огромную ванну с водой. Ханамия моментально промок насквозь. Киеши сгреб его за руку и поволок к дому. Пока Киеши сдвигал седзи, Ханамия кое-как пытался отжать футболку. — Я сейчас принесу тебе сухую одежду. — Что ты мне принесешь? — недовольно спросил Ханамия. — Я во всем твоем утону. Но Киеши уже убежал. Мысленно плюнув, Ханамия стянул противно липнущую к телу футболку через голову. На плечи ему легло тяжелое широкое полотенце. А потом Киеши мягко развернул Ханамию к себе, притянул и поцеловал. Он тоже был полуголый, кожа его оказалась горячей, и Ханамию внезапно и сильно повело. Он обхватил Киеши за шею, и тот в ответ усилил объятие, вжимая Ханамию в себя. Дождь стучал по крыше так отчаянно, словно хотел пробить ее насквозь. — Ты же трезвый сегодня, — выдохнул Ханамия. — Я и в воскресенье не слишком пьяный был, — ответил Киеши. — Это какой-то дурдом, — сказал Ханамия. — Ты классный, — невпопад ответил Киеши, словно это все объясняло. Ханамия хотел спросить, как вообще это понимать, но не успел — его словно магнитом потянуло вперед, и они снова поцеловались. У Ханамии было множество причин, по которым они не должны были целоваться, почему они не должны хотеть друг друга или хотя бы даже нравиться друг другу. Но почему-то, стоило Киеши его поцеловать, все они вымылись из головы начисто. И не то чтобы Киеши как-то невероятно хорошо это делал — просто будто некий паззл с характерным щелчком собирался в цельную картинку. Зелено-голубую, надо полагать, с золотым пятном солнца, с легкой и одновременно монументальной фигурой Киеши, окруженной всей этой акварелью. Какой идиотизм, думал Ханамия, терзая завязки на брюках Киеши, какая дурость. Надо было прыгать в машину и ехать прочь, едва только он понял, с кем имеет дело, ведь ясно стало с первого мгновения, что дело это обречено, что сам он обречен. — Не носи джинсы, — выдохнул Киеши, остервенело сдирая их с Ханамии: мокрые, они липли к ногам и поддавались с трудом. — Жарко в них… и неудобно… ох, черт, Ханамия! Он замер, пожирая Ханамию уплывшим, расфокусированным взглядом. А до того вдруг дошло, что они в гостиной, на татами, голые. На мгновение он растерялся. Он привык к запланированному, аккуратному, чистому сексу; то, что творилось сейчас, было таким невероятно диким, словно происходило и не с ним вовсе. — Ханамия, — снова позвал Киеши. Потом мотнул головой и снова поцеловал его, уронив спиной на татами. На переферии зрения сверкнула молния, мгновением спустя тишину расколол грохот грома. Ханамия вздрогнул и вцепился Киеши в плечи. Потом положил ладони ему на спину, с силой сжал. Киеши застонал ему в рот, разорвал поцелуй, приник губами к шее. Дождь стучал в крышу, в стены, в землю. Ханамия вздрагивал под руками Киеши, под его губами. Собственный стон показался громче раската грома, когда Киеши провел языком по его члену. — Черт, — выдохнул Ханамия. — Черт… В ответ Киеши накрыл ртом его член, и Ханамия, застонав, вцепился ему в волосы обеими руками, но тут же разжал одну, оперся на нее, чтобы приподняться. Ему надо было это видеть. Киеши не закрыл глаза. Он смотрел на Ханамию, не отводя взгляда, член скользил между его губ, и Ханамия захлебнулся новым стоном, запрокинув голову. Как хорошо… Это не должно было быть так, металось в голове бессвязное, как минет может быть так хорош, почему… Он снова приподнял голову, впившись в Киеши жадным взглядом. Глаза у того сощурились, и Ханамия понял, что он улыбается. Снова. Зашипев, он с силой вцепился Киеши в волосы, пригибая его голову ниже. И Киеши послушался — закрыл наконец глаза, выдохнул, а потом Ханамия понял, что его член сжимают стенки горла. Киеши низко, хрипло застонал. Вибрация прошла волной по всему телу, Ханамия, ахнув, выгнулся. Киеши стиснул его бедра в руках, не давая отстраниться... Ханамии показалось, будто ему вышибли мозги. Кажется, он не стонал — кричал. Кричал, цепляясь за волосы Киеши и выплескиваясь ему в горло, ногтями второй руки царапая ему ладонь. Потом его разом отпустило. Ханамия обмяк на полу, вздрагивая и судорожно дыша. Киеши приподнялся, облизываясь и пытаясь отдышаться. — Ханамия, мне нужно… Не отводя взгляда от лица, Ханамия положил ладонь на его член. Сжал. Двинул кулаком вверх и вниз, с вожделением наблюдая, как искажается лицо Киеши. Хватило пары движений — Киеши кончил прямо ему в руку. — Тут рядом полотенце. Ханамия не ответил. Он, подняв руку, рассматривал ее. Киеши лежал рядом на боку, прижимаясь, но не обнимая. Дождь лил так, словно собирался смыть этот дом с лица земли. Они лежали так еще минут пять, а может, и больше. Потом Ханамия вздрогнул, сел, и Киеши немедленно очнулся. — Черт. Я же принес тебе юкату. — Ага, и вместо того чтобы отдать ее мне, решил меня трахнуть. — Технически, — Киеши, улыбаясь, набросил юкату ему на плечи, — я тебя еще не трахнул. Пока. Ханамия просунул руки в рукава, подвязал пояс, потом сгреб свою одежду. — И куда ее деть? — Суну в стиралку, у меня там функция сушки есть, — Киеши тоже завернулся в юкату и принял из рук Ханамии мокрые вещи. — И что, до вечера будет готова? — Вообще да. А зачем тебе? — Не в твоей же юкате я домой поеду. Киеши внимательно посмотрел на него. — А ты собираешься домой? Ханамия, ничего не выйдет. Ханамия посмотрел на него, изогнув бровь. Киеши заулыбался. — Посмотри на погоду, Ханамия, тебя смоет с дороги вместе с твоей машиной. Да и видимость ужасная. — Но дождь же кончится когда-нибудь! — Может и всю ночь идти, — пожал плечами Киеши. — Но даже если не будет, по темноте после дождя я тебя тоже не отпущу. Останешься у меня, в чем проблема? Он стоял над Ханамией с охапкой мокрой одежды в руках, взгляд его был ласков, лицо сияло улыбкой. Одновременно захотелось что-нибудь сломать, бежать, остаться лежать тут вечно — и поцеловать его. Ханамия выбрал последний вариант. Потом Киеши кормил его рисом с карри и угощал пойлом, которое он называл рисовым пивом, а Ханамия утверждал, что это обычная брага. Потом они целовались за столом и чуть не своротили бутылку с этим самым пивом. Потом они сидели на террасе и смотрели на дождь. Откуда-то пришел пес и попытался втиснуться между ними, но Киеши только крепче прижал Ханамию к себе, и пес с недовольным видом улегся с другой стороны. Потом они пошли в спальню, где Киеши расстелил рядом два футона, а потом вдруг спросил: — Уверен? — У меня кислородное отравление, — ответил Ханамия. — Мне все можно. — Подышать над выхлопной трубой? — с улыбкой предложил Киеши. — Нет, — ответил Ханамия. — Мне так нравится. Дождь лил над домом, куполом отрезая их от всего мира. Этой ночью в снах Ханамии шуршал дождь. С этим звуком Киеши пересыпал рис в плошки, с этим звуком шелестели колосья на ветру. На глазах у Ханамии на поле построились небоскребы — и тут же осыпались, и на их месте снова зазеленел рис, заблестела вода. Когда он проснулся, дождь уже не шуршал, и Киеши рядом не было. Ханамия кое-как напялил юкату и выбрался из дома. Киеши стоял на террасе. Когда Ханамия вышел, он взял его за руку. — Пойдем. — Куда? — Увидишь. Они обошли дом, прошли через огород. Ноги в шлепанцах промокли, подол юкаты отсырел и хлопал по ногам, Ханамии стало зябко. Словно почуствов это, Киеши прижал его к себе поплотнее. Они вышли к неширокому каналу, за которым лежали еще рисовые поля. За ними, за изрезанной тенью Такарадзавы, всходило солнце. Ярко вспыхнули капли на листьях. Засверкала вода в чеках. Зелень, омытая дождем, будто обрела новые яркие краски. Клочки тумана, лежавшие на поле, истаяли. Запахло свежей мокрой землей. Киеши сжимал руку Ханамии так, словно от этого зависела его жизнь. А когда Ханамия, оторвав взгляд от солнечного диска, повернулся, он увидел, что Киеши смотрит не на солнце, а на него. *** Дождь прошел и над Токио, но когда Ханамия въезжал в город, улицы уже были сухими. В квартире царила духота. Урчал водонагреватель в ванной, шумели машины за окном. Ханамия включил кондиционер, походил по квартире. Принять душ, заказать пиццу, выпить пива. Простые, нужные действия. Проблема в том, что он не получит от них удовольствия, как не получал и раньше. «Это просто гормоны, — сказал он себе. — Секс был отличный. Вообще все было отлично. Это то, что называется влюбленность. Это пройдет. Ты не можешь из-за этого пустить под откос свою жизнь». Но у него не было жизни. Он просто зачем-то ходил на работу, потом зачем-то как-то тратил заработанные деньги. Работа — дом — работа — отпуск — работа… Но ему ведь нравилась его жизнь? Нравилась, подумал Ханамия. А теперь — нет. И не потому что я хочу возделывать рисовые поля — я не хочу. Нет, потому что я хочу, чтобы у меня тоже было вот это. То, что поглотит меня целиком. То, ради чего я буду стоять насмерть. Дело жизни. Ханамия зажмурился, на мгновение задержав дыхание. Так вот против чего всю жизнь предостерегала его мама — против дела жизни. Наверное, она хотела для своего сына лучшего: спокойного, размеренного существования, где все спланировано, где все стабильно. Никаких проблем и сложностей, никаких взлетов и падений. Никаких душераздирающих поражений. Никаких блистательных побед. Из размышлений Ханамию вырвал звук пришедшего сообщения. Его вызывали в офис на срочное совещание. *** На совещании присутствовали, помимо Ханамии, его начальник, Огата и еще несколько человек, среди которых Ханамия узнал главного юриста компании. Начальник приступил к делу немедленно: — Я беседовал с Такахаши-саном. Не напрямую, но он дал мне понять, что если Киеши Теппей останется на этой земле, то и он тоже останется. Кроме того, он сказал, что многие фермеры из тех, что еще не продали нам землю, склоняются к тому, чтобы присоединиться к общине. — Кроме того, — влез юрист, — у нас появились новые проблемные участки. Бывшие владельцы, у которых мы выкупили землю, скончались, и сейчас их наследники подают на нас в суд за мошенничество. Утверждают, что мы выманили участки у их родственников обманом. Мы пробовали откупиться, но они твердят, что хотят получить назад землю. Заговорила нервная девица — Ханамия вспомнил, что она из PR-отдела: — К нам обращались за информацией по этим землям. Похоже, готовят какой-то информационный выпуск. И вряд ли мы в нем будем выглядеть хорошо. Ханамия вскинул голову, глядя на нее. Мелькнувшая идея могла принести пользу, но он не успел ее как следует обдумать — начальник позвал: — Ханамия, какие у тебя успехи? Нам нужны результаты, и срочно! Ханамия поднялся на ноги и обвел их взглядом. Потом вытянул из папки договор. Шепотки за столом стихли, Огата даже привстал. — Я указал в договоре вот эту сумму, — Ханамия развернул страницу, демонстрируя ее всем. — Кроме того, я предложил Киеши один из наших таунхаусов. — Это было согласовано со мной, — тут же вставил начальник. — Ханамия, ну?! — Он отказался. Ему показалось, что из всех присутствующих разом выпустили воздух, как из воздушных шариков. Огата проговорил неуверенно: — Но… ты же его все-таки уговорил? — Нет, — ответил Ханамия. У них были такие потерянные лица, что он ощутил прилив давно забытого садистского удовольствия. — Киеши Теппей не хочет продавать эту землю. И он не будет ее продавать. Нет способов его уговорить. Ему ничего не нужно от нас. Мы не можем ему ничего предложить. Народ зашевелился, переглядываясь. Наконец юрист, потряся головой, подал голос: — Подождите, Ханамия-сан, так не бывает. Увеличьте еще сумму… ну я не знаю, еще что-то придумайте, вы же специалист. — Ну, — Ханамия легко пожал плечами, — однажды я сломал ему ногу, но это мне не особенно помогло. Могу попробовать еще раз, если хотите. Или можно его сразу убить. Или, как вариант, можно сжечь все дома в общине, предварительно заперев внутри жителей. Впрочем, нет, не буду настолько жесток. Есть еще хороший вариант — отравить там землю и воду. Правда, не знаю, куда эта зараза доберется потом. Так что? Делать? После длинной паузы юрист, сухо сглотнув, спросил: — А вы можете? — Ну, если вы обещаете, что отмажете, — Ханамия пожал плечами. Они запереглядывались. Начальник открыл рот — и Ханамия не выдержал. — Купились, идиоты? — громко спросил он, поднимаясь на ноги. Ошеломленная тишина была ему ответом. — Вы не стоите того, чтобы я из-за вас руки марал. — П-п-подождите, Ханамия-кун, — начальник вытянул руку, глаза его лезли из орбит. — Что вы… вы с ума сошли?! — Нет, я увольняюсь, — Ханамия раздраженно швырнул пиджак на стол. — Надоели вы мне, пингвины. А землю вы не получите. Так что своим макетом можете подтереться. И, показав всем присутствующим язык, он вышел из переговорной. *** Киеши встречал его на станции. Когда Ханамия подошел, он забрал сумки и спросил, удивленно глядя на футляр: — Ханамия, ты умеешь фотографировать? — Пока не очень, — Ханамия зубасто улыбнулся. — Но я уже нашел себе несколько туториалов в сети и курсы в Такарадзаве. — Ты решил стать фотографом? — улыбаясь, спросил Киеши. Они подошли к машине: это был большой, немолодой уже защитного цвета двухместный внедорожник с кузовом. — Нет. И не смей бросать мои вещи туда. — Я положу их в салон, — успокоил его Киеши. — А зачем тогда курсы? — Пиарщиком решил стать. Начну с блога, а дальше разберемся. — И что пиарить будешь? — Тебя, дубина, — Ханамия сел в машину. — Спорим, у твоей общины даже сайта нет? — Нет. А ты и сайты умеешь делать? — Нет. Но я уже присмотрел несколько туториалов в сети. — И курсы в Такарадзаве? Ханамия фыркнул. — Не, тут без курсов обойдусь. Киеши, улыбаясь, завел мотор. Потом потянулся к Ханамии, положил руку ему на шею, легко коснулся губами губ. Ханамия с удовольствием ответил на поцелуй. — Значит, — проговорил Киеши, когда они наконец отстранились друг от друга; глаза его сияли, — в поле на тебя можно не рассчитывать? — Даже не думай, что я пойду окучивать твой рис. — Рис не окучивают, Ханамия. — Плевать. Ты меня понял. — Понял, — ответил Киеши, сияя. — Но как пиарщику, тебе придется познакомиться со всеми этапами рисоводства. А этим лучше заниматься на практике! — Киеши! — Не переживай. Я буду делать тебе ежевечерний массаж, чтоб мышцы не болели. — Надо было тебя все-таки убить. Под колесами машины хрустел гравий, над ними, выжигая небо добела, сияло жаркое летнее солнце. А по обе стороны лежала ослепительная зелень рисовых полей. *** На полях вовсю шла жатва. Столько народу на чеках одновременно Ханамии видеть еще не доводилось, а съемочная группа и вовсе не могла оторвать взгляда от окон машины. — У вас в общине столько народу? — изумленно спросила журналистка. Фамилия ее была Сасаки, а имя, по забавному совпадению, Макото, и мама, которая и рекомендовала ее Ханамии как умную, хваткую и способную подать что угодно в нужном свете, кажется, втайне рассчитывала, что он девушкой заинтересуется. — Это не все общинные, — ответил он. — Сезонные рабочие, приехавшие родственники. — Ага, — Сасаки черканула несколько закорючек в своем блокноте. — Ханамия-сан, найдется ли открытая машина? Я думаю, надо будет проехаться с камерой вдоль полей, вот как мы сейчас едем. — Найдется, — кивнул Ханамия. Асфальт кончился, под колесами захрустел гравий. Ханамия вел машину, внутренне кайфуя — он все еще не перестал получать удовольствие от того, как легко его новый внедорожник проходил абсолютно где угодно. Киеши, конечно, по-прежнему предпочитал свою старую машину, но это было и к лучшему — пускать его за руль своей Ханамия не собирался. Сасаки вертелась на своем месте, разглядывая окрестности, а он косился на ее пиджак, юбку и туфли и внутренне веселился. Кажется, она и сама поняла, что что-то не так, когда вылезла из машины и ступила блестящей туфелькой в пыль. Неуверенно обернулась на Ханамию, и он широко, по-акульи ей улыбнулся. — Нужно будет переодеться, Сасаки-сан. В поле в таком виде соваться не стоит, можно и солнечный удар схватить. Пятнадцать минут спустя Сасаки и два ее помощника, один с камерой, другой с фотоаппаратом, бодро двигались по рисовому полю следом за Ханамией. Действительно толковая, думал Ханамия про девицу, и мысленно благодарил маму за помощь. Мама на удивление спокойно приняла его решение — специфику своих отношений с Киеши он ей, разумеется, не уточнил. Только спросила: — А что ты там собираешься делать? В поле работать? Он ответил, что нет. Он рассказал ей, что планирует прославить общину, вернуть все пахотные угодья Такарадзавы, лишить свою бывшую компанию всякой надежды на то, что они смогут осуществить хотя бы часть своего проекта, не позволить городу занять зону рисовых полей, ну, и заодно победить на конкурсе «Лучший рис в Японии». Мама слушала его молча, потом уточнила: — И жить ты тоже там будешь? — Да, — ответил Ханамия. — А в гости к тебе можно будет приехать? У меня где-то в шкафу даже кимоно есть, я могу его надеть. Ханамия рассмеялся, представив себе маму в цветном шелковом кимоно посреди крестьян из общины. — Можно. В обычной одежде тоже можно, если что. — В обычной одежде в деревню неинтересно! — воздела руку мама. Киеши, когда делегация во главе с Ханамией подошла наконец к нему, как раз закончил один ряд и выпрямился, вытирая рукой лоб. — О, — сказал он и улыбнулся. — Гости. Сасаки за спиной Ханамии, кажется, подавилась воздухом, и не то чтобы он ее не понимал. Он, казалось бы, должен был привыкнуть за прошедшие месяцы, но нет, до сих пор дыхание перехватывало, когда он видел Киеши, вот такого, огромного, сильного, посреди неохватного простора рисовых полей. Фотограф навел камеру — Ханамии показалось, что она поднялась в его руках сама — и сделал снимок. — Если вы не возражаете, — поспешно вклинилась Сасаки, бросив на фотографа огненный взгляд. И протянула Киеши руку: — Сасаки Макото, очень приятно с вами познакомиться. — Киеши Теппей, очень приятно, — представился Киеши и покосился на Ханамию. — Вы прямо на поле хотите начать? — Разумеется! — у Сасаки горели глаза. — Вы тут замечательно выглядите, прямо в своей стихии, то, что надо. — Она замахала оператору. — Включай камеру, что ты стоишь? Ханамия-сан, вы… — Нет-нет, — покачал головой Ханамия и сунул Киеши в руки термос с чаем, который прихватил из дома. — Все как мы договаривались — я в кадре не свечусь. Испорчу эффект. Киеши фыркнул, но глаза его ласково улыбались, а по губам Ханамия прочитал: «Спасибо». Пока Сасаки и ее помощники возились, Ханамия, встав вплотную к Киеши, тихо спросил на ухо: — Что за толпы на полях, Киеши? Что случилось с нашей рисоуборочной техникой? — Ну, — Киеши легко пожал плечами. — Мы же собираемся на конкурс. Поэтому лучше собрать руками, чтобы зерно к зерну. И ты еще сказал, что привезешь сегодня журналистов. Ханамия тихо рассмеялся. — Ты меня поражаешь, Киеши. — Рад это слышать. Кончики его пальцев скользнули по руке Ханамии, а потом Киеши шагнул вперед, навстречу камере и Сасаки. А Ханамия отошел немного в сторону, чтобы не попасть в кадр, туда, где шелестели на ветру еще не сжатые колосья. Один из них приник к его ладони, как минутой раньше пальцы Киеши, и Ханамия бездумно погладил его, а потом провел рукой по кончикам колосьев. Рисовое поле, сейчас соломенно-желтое, лежало вокруг него. Солнце припекало с небес — не яростно, но все еще ощутимо. Хорошее было лето, вдосталь тепла и дождей, рис уродился отменный: так говорили старшие из общины. Они были полны надежд. Город откатился от их границ. «А что, — спросила мама в завершение их разговора, — ты будешь делать, если придут уже к тебе, как ты приходил к этим людям?» «Буду бороться, — ответил Ханамия. — У меня преимущество. Эти люди не знали, на что способны такие, как я, а я знаю. У меня много методов борьбы», — и он ухмыльнулся. Мама качнула головой. «Но что если ты не сможешь победить?» Ханамия ответил не сразу. В памяти его снова всплыла старшая школа, баскетбол — и команда, которую он не понимал тогда, но понял сейчас. Они не допускали и мысли о поражении, они не видели себе иного пути, кроме выигрыша. Поэтому ли они победили? Ханамия не мог ответить с точностью, да и кто бы смог... Но он может попробовать тот же способ. «Нет, мама, — ответил он. — Я обязательно выиграю». Эти поля останутся здесь навсегда.