Мы вместе понесем твои крылья..

Иногда, все происходит далеко не так, как ты этого хочешь. Иногда легче плыть по течению или вовсе, уйти в свой мир. Просто плюнуть на собственную жизнь с высокой колокольни, и будь что будет. Пусть пользуются как хотят. Пусть причиняют боль. Пусть. Если потерять цель в жизни — сама по себе жизнь не имеет никакого значения. Мысли конечно далеко не радужные, но вполне объяснимые. Которую ночь Фредерик сидит в баре захолустного городка. Почти в двух часах от города, в котором он пока что остановился. Нет не так. В городе, куда его закинул очередной гастрольный тур. Сидит он тут не потому что ему тут нравится, и даже не потому, что здесь его никто не знает. Конспирация, конспирация и еще раз, конспирация. Не то, что бы он был очень уж известным музыкантом. Классических музыкантов редко знают в лицо, да толпы поклонников не поджидали его у двери. Но в любом случае, можно было попасться на глаза какому-нибудь горе-папарацию и залететь на первую полосу третьесортной жёлтой газетенки. И опять разборки, проблемы, скандалы. Зачем? Так ведь намного проще. А здесь даже очень мило. Чистенько и уютно. А еще, тут очень симпатичный бармен, он же хозяин заведения, Томас. Мужчина лет тридцати с загаром, не свойственным для этих мест и темными волосами, цвета темного дуба, аккуратно спадающими на плечи. А еще, он впервые видел такие чистые и ясные глаза, насыщенного желтого оттенка. По слухам, в городе его побаиваются, но уважают. Томас никогда не задает лишних вопросов и улыбается, как-то, заботливо, что ли? Наверное шестым чувством, всегда понимает все без слов. В его баре никогда не бывает драк и разборок. Удивительное место. Вот и сегодня было тихо. После концерта, ни с кем не попрощавшись, юный музыкант ушел через черный ход. На самом деле, кому он теперь нужен? Сегодня ему исполнилось двадцать. Теперь он стар для сцены. По его мнению, конечно. Он слишком рано начал свою карьеру. Молодое дарование, Моцарт нашего времени, надежда всей Австрии? Тогда, именно тогда был пик его славы. Тогда, в четыре года он вышел на сцену впервые. Со своим старшим братом, Францем. Он на все жизнь запомнил этот день. Франц, которому тогда было уже восемнадцать, был скрипачом. Они вместе играли Шопена. «Капли дождя». Незабываемо. Зал рукоплескал стоя, а они играли, не обращая ни на что внимания. Они жил и на сцене, растворяясь в музыке, становясь одним целым и разлетаясь на тысячи кусочков. Франц был единственным родным человеком в его жизни. Родители так и не смогли достучаться до мира юного гения. Но проходит несколько лет, и он остается один. Когда Фредерику исполнилось шесть Франц погиб. Не выдержало сердце. Да, Франц был болен, но никогда не показывал этого. С того времени музыка стала всем для мальчика. В музыке до сих пор оставалась часть сердца Франца, часть его любви. И вот ему двадцать. За спиной огромные взлеты и падения. Признание и презрение. Он один. Никогда больше он ни с кем не играл. Оркестр не в счет. А дуэт — это слишком интимно. Но играя сольно музыкант всей душой отдавался музыке. Сегодня, он надеется, что сегодня его последний день. Францу было двадцать, когда его не стало. Двадцать. В голове опять звучит Шопен. Колыбельная для ангела. Ради Франца он начал играть на скрипке и больше не подходил к роялю. — Знаете, я только сейчас понял, на кого Вы похожи, — вывел из раздумий голос Томаса. Бармен сидел напротив него за столиком и размерено помешивал кофе. На лице сияла его коронная улыбка. А в глазах доброта и всепрощение. — На ангела. Фредерик не знал что ответить, но его часто называли ангелом. Да и что скрывать, он был похож на тех странных существ из мифологии. Те же голубые глаза, пепельные кудри и слишком бледная кожа. Правда, крылья обломали. — На падшего, — улыбнувшись, ответил Фрид. — Нет-нет. На самого настоящего. — Мне обломали крылья, Томас. — горькая усмешка. В шесть лет. Разве я тогда хоть что-то понимал? К сожалению, даже больше чем хотел. — Ваши крылья на месте. А вот Ваш кофе остыл. Сейчас принесу еще. — с грацией дикой кошки он встал из-за столика и, в несколько шагов, скрылся за барной стойкой. Через несколько минут, вернулся с горячим кофе с ликером, как Фредерик всегда и заказывал. Алкоголь он на дух не переносил, но нервная система уверенно требовала разгрузки. — На чем мы закончили? Спросил бармен, садясь на свое место. — Ах, да. Крылья. Фредерик лишь удивленно смотрел на него. А что можно было сказать, когда на тебя так испытующе пристально смотрят глаза, отливающие лунным светом. — Ваши крылья огромны, но Вы тянете их за собой с трудом. Как будто Вам очень тяжело. Но, мне кажется, что Вы все же их расправляете. А чем Вы занимаетесь по жизни? У меня есть несколько догадок, но все же? — внимательный взгляд пронизывает насквозь. Хочется вывернуть душу, рассказать все. Но это опасно — здесь могут быть журналисты. Хотя, сейчас не важно. Сейчас хочется поделиться, выговорится и остальное не имеет никакого значения. — Я ничем не занимаюсь, Томас. Я просто живу музыкой. — трудно смотреть ему в глаза. Отпускает взгляд на свои руки и выжидает реакции. Хоть какой-то реакции, но её не последовало. — Томас, можете звать меня Фридом. — Все же я буду звать Вас Ангелом, если Вы не против. — Зовите как хотите. Еще несколько часов они просидели молча. Томас был занят с клиентами, а Фредерик думал о чем-то своем. Правда, в памяти вновь и вновь возникали желтые, заботливые глаза. Бар близился к закрытию. А день — к закату. Все клиенты разошлись. В «Солнечном блике» оставалось только двое. Том, мыл посуду, а «ангел» никак не мог заставить себя уйти. Ему не хотелось вновь остаться одному. Какой-то частью здравого смысла, он понимал, что не нужен этому странному мужчине, но душа просила остаться здесь. — Ангел, а можешь сыграть для меня? — Томас, сняв фартук, стоял у двери в коморку. — На чём? — Пойдем, покажу. Фредерик неуверенно встал из-за столика. За дверью оказалась лестница, а на втором этаже жилые комнаты. В одной из них, обитал черный рояль потрепанный временем и, видимо переездом. Музыкант подошел к инструменту, и неуверенно провел по клавишам пальцами. Взял несколько аккордов, отдернул руки от клавиш и замер, прислушиваясь к разливающемуся по комнате звуку. На несколько секунд закрыв глаза, вновь заиграл. Не открывая глаз. Сначала неуверенно, потом увеличивая темп, наигрывая мелодию, навевающую воспоминания. Все стихло. Из глаз потекли предательские слезы, но он продолжил. Пальцы уже уверенно скользили по клавишам, то на мгновения замирали, то с новой силой нажимали на клавиши. Это было похоже на исповедь. Перед собой. Перед музыкой. Быть может даже перед заботливым Томасом, стоящим где-то за спиной. Музыка ускорялась, меняла темп, доходила до пика своего развития и вновь замирала. Никогда еще Томас не слышал столь прекрасного исполнения. Он готов был слушать это вечно, но вот последний аккорд. Пальцы дрожат, а музыкант не может пошевелится. Теплые руки ложатся ему на плечи и разворачивают к себе, обнимая. Фрид, хватается за рубашку Тома и утыкается носом, куда-то в район шеи. «Моцарт. Фантазия ре-минор» тихо произносит Томас. Фрид поднимает на него удивленный взгляд и он не знает, кто первым начал этот поцелуй. Одно дыхание на двоих, тепло, спокойствие разливаются в теле, открывая что-то доселе неизвестное. Страсть. Любовь? Поцелуй со вкусом кофе, нежности и надежды на лучшее. Впервые Фриду не все равно что, что будет дальше. Впервые он хочет жить не только на сцене, не только для музыки. Но вот Том разрывает поцелуй и с нежностью и тоской смотрит на музыканта. — Теперь ты чувствуешь крылья, ангел? — Фрид неуверенно кивает, и на этот раз сам целует Тома. Это безумие длилось до первых солнечных лучей, заглянувших в окна. Они сидели на полу и молча смотрели друг другу в глаза. — Не отпускай их больше. Летать в одиночестве тяжело, Фредерик. Но ты справишься. — Но... — А я буду рядом. Я буду помогать тебе нести твои крылья, когда будет особенно трудно. — Мы будем. Мы можем летать вместе.