чёрное/серое/белое

Никто не знает, что у Виктора ахроматопсия. Никто, кроме Юрия, которому порой больно смотреть на неоновые вывески и яркие рекламные стенды. Даже свою олимпийку пришлось постирать в отбеливателе, чтобы не так глаза резала. Никто не знает, что Виктор так просто позволил отобрать у себя все яркие краски ради возможности быть рядом с Кацуки. «Виктор, — говорил ему Юрий, — Виктор, ты дурак.» Ни один «двухнедельный» Кацуки ни стоит судьбоносной, мать его, жертвы. Но это же Виктор! Долбанный Виктор Никифоров, который фруктовая жвачка, поломанная сигарета и дискриминант, который не извлекается, в одном флаконе. Герой юриных детских грёз, гроза мудаков и причина девчачьих слёз, только в дверь с первой попытки входит. Безмятежный, б е с ц в е т н ы й, сука, Виктор, из-за которого Юрий чувствует непосильный груз вины на узких плечах. Он говорит, что Кацудон замечательный, и что ни один жалкий цвет на палитре его не достоин. А у Юры усыпанные гноем миндалины, гастрит, десятилетний стаж курения и долбанная невзаимная любовь, после которой стоит не точка, а многоточие. Ведь после точки плюс-минус миллион предложений, а после трёх — однозначный конец. Он отлично помнит тот день, когда проснулся и чуть не лишился зрения, потому что огромный плакат с рыжим тигром больно стрельнул всей своей яркостью прямо в глаза. Тогда он почувствовал себя как никогда одиноким, брошенным и супер несчастным. «Поколение нулевых» звучало глупо и пафосно. Иногда Юре казалось, что кто-то ошибся с его датой рождения и ему не шестнадцать, а как минимум двадцать четыре. Хотя по-честному сорок. Детства у него не было. Такого, для «поколения нулевых». Без этих неоновых мультиков, китайских игрушек за выпавший зуб и друзей. Зато были книги, бабушкина домашняя стряпня и лёд. В итоге лёд — это всё, что у него вообще осталось. Юра не нюньчик, не сопля и не инфантильная девчонка. Юра влюбился, и никто не предупреждал, что вообще-то любить — это больно. Хотя если бы он знал — один хрен — влюбился бы всё равно. Россия — это дешевое телешоу, где ты пытаешься не умереть, а зрители ржут с твоей измученной рожи. Здесь у всех всё по пизде, а если нет — пойдёт после. В России ты неудачник, если понял, что такое любовь. Потому что Великая выжжет твоё сердце, используя пепел вместо сахарозаменителя в утреннем кофе, и закусит сэндвичем, с душой вместо начинки. Может быть, поделится со своим официальным представителем. Ёбаный Виктор Никифоров. Когда Кацудон приехал в Петербург, они жили у него на квартире. «Потому что Юри так хочется. Юри интересно проводить время с Юрио», а то, что «Юрио» выворачивает наизнанку, никого не волнует. Он не ходил с ними по городу, по музеям и театрам. — Но, Юрио, — мямлит Кацуки. — Неужели ты не любишь свой город? Не любит. И питерскую романтику в гробу он видал. И, вообще, Питер не его город. Потом они оба просто собирают чемоданы, и Кацудон за ручку и вприпрыжку уводит Ёбаного Виктора Никифорова у Юры из-под носа в свою Японию. Совсем недавно ему стукнуло двадцать пять. Совсем недавно была годовщина — десять лет, как Виктора нет в его жизни. Отабек играет роль его психологической груши вот уже десять лет. Его пригласили в качестве тренера в Петербург, и он перебрался жить в Россию. Почти каждый день после тренировки Юра заходит к нему в гости, и они пьют чай, делятся последними новостями и смотрят какие-нибудь сериалы. Иногда по-дружески трахаются, и тогда Юра ночует на маленьком диване, роняя горькие слёзы на бритый затылок. Отабек верит, что «пустой», но Юра уверен, где-то есть какая-нибудь симпатичная казашка, над чьими шутками Бека обязательно будет смеяться. Однажды Алтын улыбнулся, и пообещал, что всё равно останется с ним. Юра хорошо помнит, как подавился чаем, а потом зарядил хороший такой апперкот, потому что второго «обделённого» на своей совести он просто не унесёт. Потом он, конечно, извинился, потому что Отабек — это почти единственное, что у него осталось. И Плисецкий никогда не избавится от мысли, что он не достоин. Ни этой короткой тёплой улыбки, ни беспрекословной поддержки в любую секунду, ни всегда приглушённого света в квартире, потому что Отабек знает, как Юре больно, ни тихого «я люблю тебя» перед сном, если он остаётся. Ни-че-го. Всё когда-нибудь кончается. После, конечно, начинается что-то новое. Достижение апогея собственного пиздострадания, например. Конец света, например, когда Отабек появляется на пороге его, Юрия, квартиры, со скромным букетом тошнотворно жёлтых лилий в руках. Говорит «я нашёл её», говорит «её зовут Алиса» и «она из Казахстана». И улыбается, будто бы заполучил весь грёбаный мир, который только что разрушился для Юрия. Плисецкий лежит в кровати весь следующий день, субботу и воскресенье, неделю. И курит-курит-курит. Из вазы с засохшим гербарием несёт протухшей водой. Через месяц он выползает на лёд, чтобы убедиться, что тот всё ещё всё то, что у него осталось. Кататься в тёмных очках не очень удобно. Яков, с которым они пересекаются на выходе, обеспокоенно замечает, что Юра похудел. Вообще, Яков хороший. Юрию стоило сказать спасибо хотя бы за то, что тренер перестал лезть в его жизнь после совершеннолетия. Когда он возвращается домой, в квартире на удивление горит свет. Ничего не понимая, Юрий переступает порог, скидывает сумку с коньками и замирает, замечая на вешалке до боли знакомое тёмно-синее пальто. Кто-то гремит посудой. Кто-то. Ёбаный Виктор Никифоров, который фруктовая жвачка, поломанная сигарета и дискриминант, который не извлекается, в одном флаконе. Он почти не изменился. Всё та же лёгкая улыбка на губах, которая бывает только тогда, когда никто не видит. На нём дурацкий розовый фартук с таким же розовым тигром. Подарок Отабека на День Всех Влюблённых. Сердце в груди болезненно ноет. Виктор замечает его в дверном проходе. Сначала на лице появляется какое-то странно испуганное выражение, но потом он расслабляется и старается улыбнуться. Юрий чувствует, как по щекам начинают течь слёзы. — Зачем ты приехал? Голос предательски пропадает, Юрий всхлипывает и небрежным жестом вытирает нос. — Юра… — Виктор резким движением ставит на стол миску, которую держал в руках, и, вытянув вперёд руки, пытается заключить его в объятья. Сначала парень вырывался, но потом обмяк в сильных руках, позволяя телу беспомощно содрогаться. — Юра, пожалуйста, не плачь, а то я тоже сейчас заплачу. — Я не плачу, просто свет в глаза бьёт. Виктор хрипло смеется, отстраняется и смотрит на него. В глазах у него действительно начинают собираться слёзы. Юра повторяет свой вопрос. — Юри нашёл своего соулмэйта. Я… знаешь, я не мог ему испортить жизнь. Юра, я… блять, — он убирает руки с чужих плеч и вытирает глаза. — Я поступил как последняя скотина. Я полный обмудок, Юр, правда. Я, блять, забыл, что у тебя тоже есть чувства, что, возможно, ты любишь меня. А Кацудон не промах. Бросил Великого Виктора Никифорова, хоть тот и пытается сейчас выставить себя великим альтруистом. От иронии хочется засмеяться и Юре почти это удаётся, да только в итоге он опять начинает рыдать, закрыв лицо руками. — Прости меня, пожалуйста. — Виктор гладит его по длинным спутанным волосам, скрытым под капюшоном огромной серой худи, которую Юре тоже подарил Отабек. Она пахнет Отабеком и всё ещё хранит его тепло. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — Виктор целует его в макушку. — Ты что, выбелил свою… Юра резко вырывается из объятий и пристально смотрит на Виктора, который невидящим взглядом смотрит за его спину на выцветшую олимпийку. Плисецкий моргает, и вроде свет уже не так больно режет глаза. Никифоров медленно подходит к старой кофте, нежно, будто она может рассыпаться, прикасается к грубой ткани, а затем утыкается в неё носом. — Юра… Я люблю тебя. ялюблютебяялюблютебяялюблютебя Юра целует бледные тонкие губы, различая в перерывах тихое «спасибо». На подоконнике сохнут жёлтые лилии в свежей воде.