Я никогда не...

15 января, 22:53 — С Днем Рождения! — динамик телефона разорвал радостный крик мамы, которая, кажется, забыла о том, что ультразвук моя старенькая «Нокия» не воспринимает, а мои старенькие почти девятнадцатилетние уши — тем более, — Успехов тебе, счастья, здоровья… — Мам, мам, ты же завтра утром поздравить могла бы, — я прикрыла трубку рукой, оглядываясь по сторонам и смущенно провожая взглядом немногих покупателей, которых занесло в этот Богом забытый магазин в одиннадцать часов вечера. Точнее, до одиннадцати было еще несколько минут — именно поэтому я хотела как можно быстрее добраться до кассы, чтобы продавщица тетя Валя пробила мне бутылку дешевого вина, — заранее — плохая примета. — Да, могла бы, — мамин голос звучал виновато, — мне просто стыдно, что этот день ты отмечаешь в одиночестве, потому что мы с Лизой в Питере. — Ты же знаешь, я не обижаюсь, — улыбнулась я, подходя к кассе и протягивая тете Вале паспорт и деньги, — Лизе же надо на операцию, а шестнадцатое января бывает каждый год. Как там малая, кстати? — В порядке, Сонь, празднуй, — мама, судя по голосу, улыбалась, — хорошего тебе вечера. — И тебе, — я улыбнулась, — доброй ночи. Тетя Валя, как обычно, слишком долго вглядывалась в дату в паспорте — настолько долго, что я и сама усомнилась в том, что мне можно покупать эту бутылку вина. В итоге кассир только постно улыбнулась, и, взяв деньги, буркнула: — С наступающим, София Сергеевна. С вас триста рублей. Искривив губы в улыбке, я спрятала вино в рюкзак и вышла на улицу. «С наступающим, София Сергеевна. Еще один День Рождения, проведенный в уютном одиночестве». *** 15 января, 23:03 Двор был пустынным — еще бы, почти что ночь, на улице минус пятнадцать, ветер завывает, снег режет лицо так, будто не из воды состоит, а из маленьких стеклянных осколочков. Чувствуя, как бутылка вина приятно оттягивает рюкзак, я ускорила шаг. Желание выпить пришло так неожиданно, что я набросила пальто прямо на майку, спеша в ближайший магазин до закрытия. Теперь было ощутимо прохладно — особенно досталось пальцам и почему-то щекам. Натянув капюшон на самый нос, я ускорила шаг. Перед подъездом кто-то курил — и не лень же выходить в такой холод? Огонек тлел в белом мельтешении метели. Разглядывать лицо соседа времени и желания у меня не было, поэтому, буркнув что-то отдаленно приветственное, я проскользнула в подъезд, мазнув ключом по датчику домофона. В лифте пахло чем-то горелым и не слишком приятным — как всегда. Сняв капюшон, я привалилась к стенке, потянулась к кнопке седьмого этажа… — Придержите лифт, пожалуйста! — послышалось из подъезда, когда я готова уже была отправиться в свою уютную и теплую квартиру. Одернув руку от кнопки, я на всякий случай потянулась к двери, чтобы удержать ее от закрытия — но тот самый сосед, который курил у подъезда, уже заскочил в кабинку, шумно выдохнув. Поморщившись от сильного запаха крепких сигарет, я повернулась к кнопкам. — Вам какой? — буркнула я. — Шестой, — сосед оперся на стенку лифта, стягивая с головы шапку, — спасибо. Рука почему-то дернулась, когда я нажимала оплавленную кем-то кнопку шестого этажа. Лифт тронулся, задрожав и заставив меня ухватиться за поручень. Этот голос… почему он кажется таким знакомым? Шестой этаж. Баба Надя, квартира с вонючей собакой и еще более вонючим алкашом Степаном, две квартирантки-студентки… Нет. Нет-нет-нет. Этого просто не может быть. Мне чудится. — Холодно, как в тайге без спичек, — пробормотал стоящий за моей спиной парень. О, нет. — З… Золотарев?.. — прошептала я, поворачиваясь к парню и автоматически отступая назад. Парень замер, переводя на меня недоуменный взгляд. — Откуда… постой-ка. Морковка, ты? Я застонала, прикрывая лицо руками. Самый ужасный подарок на День Рождения, который я бы в принципе могла себе представить. *** Много лет назад. Митя Золотарев был моей первой любовью — и пока что последней. Мы с детства росли рядом — на расстоянии одного этажа. Митя учился в той же школе, что и я — двумя классами старше. Митька Золотарев был отъявленным хулиганом. Он бросал пакетики, наполненные водой, со своего балкона вниз, подкладывал гвозди под колеса автомобилей, звонил в двери и убегал. Чуть позже — курил за гаражами и играл на гитаре под окнами, водил девочек во двор и обнимался с ними под дверью подъезда. Мама строго-настрого говорила мне с Митькой не общаться, не дружить и даже здороваться в крайнем случае — только из вежливости. До тринадцати я росла единственным ребенком в семье, и вся родительская опека доставалась мне — в том числе и постоянные нотации по поводу того, с кем их драгоценной Сонечке стоит общаться, а с кем — ни в коем случае. Маме больше нравился Сережа Ивашков — мальчик, с которым мы вместе ходили на уроки сольфеджио. Папе нравился каратист Васенька, который был, к тому же, сыном его начальника. А мне нравилось слушать, как Митя играет на гитаре, пригибаться, чтобы прохожие, на которых упал пакет с водой, меня не заметили, а чуть позже, когда Лиза уже родилась и родителям резко стало не до меня — делить с Золотаревым свою первую, сворованную из кармана отца, сигарету. Я была влюблена в Митю Золотарева еще с тех пор, как впервые увидела, как он запускает воздушного змея на пустыре за школой. А по-настоящему я поняла, что это любовь — прямо так же, как в фильмах и книгах в яркой обложке, которые я потихоньку читала, пока никто не смотрел — когда Золотарев палкой отогнал собаку, которая прицепилась ко мне по дороге из музыкальной школы. Митя Золотарев, как потом оказалось, не то чтобы чувствовал ко мне привязанность — скорее, жалость или потребность защитить беспомощное существо, которое каким-то образом прицепилось к нему, словно надоедливый, но безобидный щенок. Он позволял мне с выражением, близким к восхищению, смотреть на его приключения и даже иногда к ним присоединяться — и это при том, что я была девчонкой на два года младше! Он снисходительно защищал меня, когда дети из соседних дворов обстреливали нас зелеными яблоками, потом те же яблоки прицельно бросая мне вслед с демоническим хохотом. Золотарев делился со мной чипсами, которые мои родители мне есть запрещали, а я выносила ему попить, когда он сам боялся идти домой, чтобы его там не оставили до самого вечера. В общем, все шло просто отлично, пока я не решилась признаться в своих чувствах. Мне было четырнадцать, Митьке — шестнадцать. Он уже курил отцовские сигареты, встречался с девочками, которые были старше и красивее меня, и даже целовался с ними под подъездом — я сама видела, когда возвращалась из школы. В тот день я расплакалась еще в этом самом лифте, уткнувшись лбом в грязную стенку — и остановиться не смогла до самого вечера, соврав маме о том, что что-то не заладилось на уроке специальности в музыкальной школе. Когда я все же решилась признаться, Митька очень некстати был окружен компанией своих друзей с гитарами, которые вольготно расположились под окнами бабы Гали. Я решила не пасовать и не сдаваться, раз уж собралась признаться ему — хотя ладони мгновенно вспотели, а лоб покрылся испариной, я приняла твердое решение — отвести его в сторону и поговорить, и будь, что будет. На самом деле я просто боялась, что во второй раз я просто не соберусь с силами. Молодые люди громко обсуждали что-то, но синхронно замолчали, как только я приблизилась. — Мить, — тихо пробормотала я, — можно тебя ненадолго? — Морковка? — Митя прищурился, ухмыляясь и вставая, — Что случилось? Друзья Мити захохотали, заставив меня покраснеть. Морковка — прозвище, которое Золотарев дал мне еще при первой встрече. Сделал он это благодаря моей рыжей прямой косичке — издалека действительно напоминало морковку. Прозвище меня раздражало, как и мои рыжие волосы. Не слишком хорошее начало разговора. — Надо поговорить, — упрямо буркнула я, игнорируя гогот парней. — Морковка, я не в настроении, — в глазах Мити загорелся огонек злости — похоже, я ему мешала, — на улице холодно, как в тайге без спичек. Иди, почитай книжечку или чем ты там еще обычно занимаешься, когда меня нет рядом. Я обиженно отвернулась — обычно Митя себе такого не позволял, но, похоже, в компании друзей ему захотелось немного выпендриться. — А что это за малявка, Золотарь? — спросил кто-то из его друзей, — Вы что, дружите? Вместе в куклы играете? — Да она с моим братом в музыкалку ходит, — хохотнул другой, — вы что, поете дуэтом? — А вам-то какое дело? — прошипела я, переводя взгляд с одного лица на другое. «Ну же, Мить. Скажи хоть что-то». И Митя сказал — сказал то, что я вспоминала еще много-много раз перед сном, бессильно сжимая кулаки. Сказал то, что надолго вогнало меня в состояние, которое принято называть разбитым сердцем. То, что стало первым в моей жизни предательством. — Не смешите меня, — хмыкнул Митя, смерив меня презрительным взглядом, — она просто прицепилась ко мне, вот и все. Влюбилась, наверное, а, Морковка? В ответ на это я, к своему стыду, смогла только покраснеть и обратиться в бегство. Вслед мне летели смешки и издевательский голос Мити, которому еще минуту назад я готова была сказать самые важные слова в своей подростковой жизни. — Сначала вырасти и перестань быть такой скучной — потом приходи, а я подумаю. *** Дальнейшие наши отношения можно было описать одним словом — всепоглощающая ненависть. После того, как я оправилась от первого в моей жизни предательства, высушила слезы и перестала каждый вечер думать о том, что будет, если мы вдруг случайно столкнемся в школе или в подъезде, было принято единственное правильное решение — нужно отомстить. Чем я и занялась. В феврале я столкнула лбами двух его пассий, отправив им одинаковые сообщения с указанием места встречи Мити с третьей девушкой, после чего он еще неделю ходил с расцарапанным лицом и фингалом. Уж не знаю, как он догадался, кто устроил это рандеву, но спустя неделю Золотарев подговорил своих одноклассниц вылить на меня ведро воды в школьном туалете, из-за чего я слегла с воспалением легких. Из-за меня он вскоре получил от отца, «случайно» вышедшего на балкон среди ночи, за курение, и спустя неделю отомстил — залил мои ботинки чем-то дурно пахнущим, от чего я полчаса слушала выговор от отца, а ботинки в конце концов выбросила. Мы портили друг другу жизнь еще год, развлекаясь, как первоклассники со слишком извращенной фантазией, и получая потом от родителей по первое число. Я вошла в период бунтарства — родители только за голову брались, встречая меня по вечерам после очередного звонка из школы, а вкупе со слухами, которые Золотарев обо мне активно распускал, моя жизнь в те времена действительно превратилась в сущий кошмар. Я бросила музыкальную школу, несколько раз начала и бросила курить, перекрасила волосы три раза и проколола бровь, перестала приносить домой пятерки каждый день — а затем родители разошлись, Лиза стала болеть, и от моего уютного мирка, который я делила пополам с Димой Золотаревым, и вовсе ничего не осталось. Вскоре после того, как мне исполнилось пятнадцать, Митя уехал учиться в Питер, кажется, на программиста или что-то в этом роде, оставив родителей в провинции. Спустя два года и я уехала, только в Москву, поступив в медицинский и наплевав с высокой колокольни на желание родителей видеть меня в консерватории. С Золотаревым мы больше не пересекались — и я надеялась, что так оно и будет далее. Но, кажется, кому-то сверху мои надежды показались смешными, поэтому сейчас я смотрела на Митю Золотарева — мою первую любовь и первого врага. *** 15 января, 23:05. — Морковка? Ты, что ли? — парень недоверчиво прищурился, — Точно, ты. Узнаю твою шевелюру. — У меня есть имя, Золотарев, — процедила я, отступая назад и чувствуя, как лифт начинает как-то странно ходить ходуном, — если ты забыл за эти годы. Митя, или теперь уже Дмитрий, судя по тому, как он повзрослел, только хмыкнул. — Вижу, некоторые вещи остаются неизменными даже через столько лет. Прежде, чем я ответила чем-то столь же колким, все вокруг вдруг потемнело, а лифт дернулся и остановился, заставив воздух выйти из легких, а ноги — подкоситься. На одну страшную секунду мне показалось, что мы сейчас полетим вниз, и я вцепилась в поручень, коротко вскрикнув. Этого не случилось, но, тем не менее, вверх мы тоже не поехали, да и свет не включился. — Блять! — послышалось сзади, — Что за?.. — Мы застряли, не ори, — буркнула я и подошла к табло с кнопками, слепо шаря руками по стенам. Так, кнопка связи с диспетчером — вторая снизу… — тут такое часто случается. — Вызови диспетчера, — прошипел Золотарев. — Я это и пытаюсь сделать, — процедила я, — не мешай. — А что, вызвать диспетчера — действие, которое требует от тебя абсолютной концентрации? Или ты за девятнадцать лет не запомнила, где кнопка находится? — голос Мити просто сочился ядом. Я застонала, зажимая кнопку. Ничего. Абсолютно ничего. — Если ты такой умный, иди сюда и сам все сделай. — Ты даже не представляешь, как часто я слышу эту фразу, — Митя включил подсветку на телефоне, подошел к кнопкам, задев меня плечом, и начал остервенело жать на них, — не работает. — Да ладно? — воскликнула я. — Не ерничай, лучше позвони кому-то, у меня нет связи, — Митя повернулся ко мне, скрестив руки на груди. То ли из-за света фонарика, то ли из-за того, что мы не виделись так долго, мне и правда казалось, что он сильно изменился. Стал выше, серьезней… взрослее. Лицо все такое же лукавое, хитрое, глаза все такие же настороженные. Вот только эта самоуверенность, вальяжность в поведении мне почему-то совсем не нравилась, — что смотришь, Морковка? Тебе по буквам повторить? Я почувствовала, как внутри закипает злость. Этот напыщенный, злой, глупый, раздражающий… — Если у тебя нет связи, — заорала я, — то, как думаешь, откуда ей взяться у меня? Ты можешь, блять, заткнуться хоть на минуту и дать мне подумать, как нам выбраться? — Да пожалуйста! — лицо Мити исказила злость, — Думай, сколько влезет, теперь у нас времени просто дохера. — И на том спасибо, Золотарев, — буркнула я, вздыхая, — попробуй открыть дверь, не стой столбом. — А то я бы не догадался, — раздраженно проговорил Митя, — ты что, не смотрела то видео, в котором какую-то женщину пополам перерубило, когда она вылезала из лифта между этажами? Мне моя нижняя половина еще дорога, знаешь ли. — Уверена, что пользуешься ты ею чаще верхней, — буркнула я, — но нам надо как-то дышать, если у тебя с собой нет кислородного баллона. Да и вообще, вдруг кто-то будет мимо проходить, попросим позвонить или передать воды. Думай головой, Золотарев — хотя бы для разнообразия. — Напомни, как долго ты собираешься меня бесить? — Митя дернул дверь, открыв ее буквально на ширину кулака, — дальше не лезет, уж прости. — Погоди, — быстро сбросив пальто и встав с места, я подошла к двери и просунула пальцы в проем, — давай вместе. — Боже, неужели ты снизошла до того, чтобы помочь мне? — Митя картинно изумился, бросая на меня быстрый взгляд, — О, даже так. Ты закаляешься, что ли? — Заткнись, давай просто сделаем это, — процедила я, — в пальто неудобно. — Часто слышу такое в замкнутых пространствах от девушек в майках, — хмыкнул Митя, — но сейчас не время, Морковка. — У меня есть имя, чертов извращенец, — буркнула я, — давай, на счет три. *** 15 января, 23:15. — Это бесполезно, просто, блять, бесполезно, — покачал головой Митя, — хватит, Морковка. Побереги свои силы, судя по всему, у тебя их и так немного. Надень уже пальто, ради Бога. Я вздохнула. Что ж, здесь спорить не буду. Руки мелко дрожали — то ли от холода, то ли от того, что последние десять минут мы пытались расширить проем. В итоге мы просто вставили в него кирпич, который кто-то оставил в лифте — почему-то мне казалось, что как раз для таких случаев. Золотарев запыхался, я выбилась из сил, фонарик на телефоне почти погас. Да уж, ситуация просто шикарная, особенно в День Рождения. — Вряд ли кто-то приедет сюда на ночь глядя по такому холоду, — пробормотала я, застегивая пальто, — думаю, мы застряли надолго. — Сдается мне, раньше ты была более оптимистичной, — Митя со вздохом сполз по стенке лифта, усевшись на полу кабинки, как и я, — это учеба в медицинском так на тебя влияет? Стоп, откуда он… — Сдается мне, что лучше тебе помолчать и выключить фонарик, чтобы сэкономить заряд на всякий случай, — огрызнулась я. — Я понимаю, что раздражаю тебя, Морковка, — Золотарев сунул телефон в карман — теперь кабинку освещал только тусклый луч лампы, горящей в подъезде, — но ты серьезно думаешь, что нам просто стоит молчать все то время, что мы просидим здесь? Брось, ты же не можешь ненавидеть меня настолько сильно. — Дело не в том, насколько сильно ты меня раздражаешь, — обессиленно вздохнула я, — я просто не вижу смысла в том, чтобы с тобой говорить. — Была бы у тебя книга, ты бы точно уткнулась в нее сейчас, — буркнул Золотарев, — узнаю Морковку. — Ага, вот только узнал не сразу, иначе не зашел бы со мной в лифт, а поднялся бы по лестнице, — хмыкнула я, — так что хватит разглагольствовать, просто помолчи, чтобы мы могли услышать, если кто-то будет идти. Воцарилось молчание. Где-то играла музыка, что-то тихо гудело этажом выше, но, в общем-то, было достаточно тихо — непривычно тихо. Я слышала, как Митя дышит где-то неподалеку, и почти что могла разглядеть его профиль в свете лампы из подъезда. С ума сойти, столько лет прошло, а мне все еще хочется ему врезать. 15 января, 23:20 Мы играли в гляделки где-то минут пять, а затем мне надоело, и я решила, что пора это заканчивать, и просто уставилась в пустоту. Почему-то мне казалось, что он закрыл глаза. Почему-то я была почти уверена в том, что он их закрыл, и именно поэтому его дыхание звучит так спокойно. — Ты изменилась, знаешь ли, — вдруг пробормотал Митя, не меняя позы, — мне нравится твоя новая прическа. Всегда нравились короткие кудрявые волосы. Я инстинктивно коснулась рукой волос. Чертов Золотарев — как всегда в своем репертуаре. — А ты совсем не изменился, — ответила я. Снова тишина. Давит на виски, заставляет панически искать повод произнести хоть слово. Кто же знал, что с ним, черт подери, играть в молчанку будет так сложно? Я уже готова была сказать что-то, спросить о чем-то, да хоть обозвать его — хоть как-то нарушить тишину. — Морковка, давай не будем просто сидеть и молчать, — вдруг тихо проговорил Митя, — пожалуйста. Это действует на нервы. Я вздохнула, поплотнее запахнувшись в пальто. — Ладно, но при одном условии, — хмыкнула я, — Золотарев, ты вспомнишь наконец-то, что у меня, блин, есть имя. *** 15 января, 23:51. — Боже, благослови тот момент, когда ты решила выйти в магазин не за солью или хлебом, а за вином, — улыбнулся Золотарев, отпивая из бутылки и передавая ее мне, — даже мои сломанные ключи того стоили. Хорошо, давай играть дальше. Я никогда не… Я и сама не поняла, как так получилось, но где-то спустя пятнадцать минут нашего заключения я достала из рюкзака бутылку вина и даже сама предложила Золотареву ее открыть. Того дважды просить не пришлось — один сломанный ключ от квартиры спустя мы уже наслаждались каким-то дешевым красным полусладким. А пить просто так — непозволительная роскошь, поэтому Золотарев после первых же глотков решил сыграть в «Я никогда не…», и пока что виртуозно избегал каверзных вопросов. Сейчас уже легче было признаться себе — оставаться рядом с ним столь долго на трезвую голову и в серьезном настроении просто ну очень не хотелось. Не хотелось до дрожи в пальцах, до крика, до отрывистого дыхания, потому что какая-то часть меня понимала основное — именно это и может стать чем-то дико лишним в моей системе координат, в которой у всего есть свое место. У всех и у каждого. И место Золотарева там, в клеточке с подростковой любовью и подростковой ненавистью, а не здесь, рядом, близко. Ему надо бы там и оставаться, в прошлом, которое дальше с каждой минутой. А сейчас он все ближе и ближе. — Я никогда не набивал татуировку, — прищурился Золотарев. — Ты видел! — возмущенно воскликнула я, — Черт возьми, Золотарев, так нечестно! Ты видел мою татуировку, когда я сняла пальто. — Все честно, Морковка. Загибай палец. Сколько там тебе осталось до желания? — Золотарев откинулся на спину и пригубил вино. — Два, — буркнула я, — и учти, кукарекать я не буду. Золотарев оглушительно рассмеялся, вызывая и у меня слабую улыбку. — Сонь, ну мне же уже не тринадцать лет, — ухмыльнулся Митя, — я придумаю что-то новое. — Черт, ведь мне тогда это казалось смешным, — хихикнула я, отпивая немного вина, — помню, как ты злился. Сколько мы не разговаривали? Три дня? — Неделю, — покачал головой Митя, — ты была маленьким монстром, знаешь? — А ты, Золотарев, им и остался, — тихо проговорила я. Улыбка исчезла с лица Мити. — Сонь, я… — Хватит. Давай так — я никогда не… занималась сексом вне кровати, — выпалила я, передавая бутылку парню. Тот хмыкнул, молча загнув палец и пригубив из бутылки. М-да, почему-то мне совсем не весело осознавать, что это значило. Покачав головой и фыркнув, я забрала бутылку и сделала сразу три полных глотка. Противно, как же противно. Вино было сладким, так что алкоголь почти не чувствовался, но я уже ощущала, как начинает кружиться голова. Возможно, выпивка была не самой лучшей идеей — но об этом думать было уже как-то поздно. — Моя очередь, — тихо пробормотал Золотарев, пододвигаясь поближе, — я никогда не… влюблялся в кого-то, кто старше меня. В тишине мое фырканье прозвучало особенно громко. Глаза Золотарева сверкали в полутьме как-то по-особенному хищно. Я почувствовала, как на щеках расцветает румянец и возблагодарила высшие силы за то, что Митя этого не видит. Знает же, идиот. Точно знает. Всегда знал. И от этого только больней. Я молча загнула палец. Золотарев так же молча передал мне бутылку. Я сделала несколько глотков в абсолютной тишине. Бутылка глухо звякнула, когда я поставила ее на пол. — Остался один, — буркнула я, с ухмылкой демонстрируя Золотареву средний палец, — подумай хорошенько. — О, не сомневайся, — голос Мити звучал глухо и как-то совсем не радостно. Да, понимаю. Мне тоже алкоголь почему-то не добавляет удовольствия при общении с тобой. — Я никогда не предавала, — сказала я, глядя прямо ему в глаза в полутьме лифта. Чертов лифт. Чертов, мать его, лифт. — Боже, Сонь… — парень поморщился, делая неопределенное движение рукой, — я… — Золотарев, да загибай ты уже палец, и давай с этим покончим, — прошептала я. — Я не хочу, — тихо сказал парень, криво улыбаясь, — не хочу заканчивать. Я пораженно замерла, сжимая бутылку с вином и чувствуя, как внутри нарастает что-то жгучее и совершенно сейчас ненужное. Нет. Нет-нет. Тебе уже не четырнадцать, Соня, и человек, сидящий перед тобой — не тот шестнадцатилетний парень, который пел тебе песни под гитару, раскуривая одну сигарету на двоих. «Просто прицепилась ко мне, и все. Влюбилась, наверное». Не делай глупостей. Не делай глупостей. Не делай… — Я загну палец, если ты все скажешь, как есть, — процедил парень, вскидывая на меня изучающий взгляд. — Да о чем мне говорить, черт тебя дери, Золотарев?! — взорвалась я, вскакивая на ноги. Это было лишним — голова закружилась, а ноги подогнулись, но меня было уже не остановить, — Что ты хочешь услышать? Что ты меня все еще бесишь? Да, ты меня бесишь! Что я обижена на тебя даже через столько лет? Да, я обижена! Что я зла? Да, я зла! Да, мне сейчас неуютно, и я не знаю, как себя вести, и… Ты… ты… ты!.. — Я никогда не собирался признаться в любви человеку, который этого не заслуживал, — тихо прошептал Митя. Я молча смотрела на парня сверху вниз, тяжело дыша и чувствуя, как сильно колотится сердце. Черт подери, черт подери, черт подери. Спустя все эти годы он все еще знает, как вывести тебя. Спустя все эти годы он все еще ноет занозой где-то под сердцем. Спустя все эти годы он все еще причиняет боль, вымораживает и сжигает, спустя все эти годы слезы все так же закипают на глазах, спустя все эти годы… Я все та же четырнадцатилетняя мышка, а он — все тот же самовлюбленный болван. Ничего, блять, не изменилось. Я загнула последний палец, опускаясь на грязный пол лифта и снимая пальто. Было невыносимо жарко и как-то до жути неуютно. — Ты идиот, Золотарев, и, сколько бы лет ни прошло, этого не изменить, — горько прошептала я, отпивая вино и не отрывая взгляд от искрящихся глаз парня, — Боги, ты все такой же идиот. — Закрой глаза, — сказал Митя. — Что?.. — я подняла на парня недоуменный взгляд, пытаясь сморгнуть слезы. — Мое желание, — пробормотал Золотарев, криво ухмыляясь, — закрой глаза. — Но ведь и так ничего не видно, — недоуменно прищурилась я, — что?.. — Боже, ты все такая же непонятливая, — поморщился Золотарев. А затем он одним резким движением притянул меня к себе и поцеловал. Грубым, требовательным, жадным и каким-то тоскливым поцелуем, сжав мои плечи изо всех сил и привлекая меня к себе. Его губы были сухими и горячими, жесткими, с привкусом вина и вины — именно такими, какими я до дрожи боялась их представить. До дрожи. Рука Золотарева властно легла на мой затылок, зарываясь в волосы, а вторая требовательно притянула меня за талию, не давая мне даже шанса отстраниться. Пустая бутылка из-под вина покатилась по полу кабинки, но меня это мало волновало. В голове воцарилась звенящая, абсолютная пустота. Пахло вином и сигаретным дымом. Не сдавайся. Не делай глупостей. Я отстранилась, упираясь кончиками пальцев в его грудь. Сердце Золотарева колотилось, как ненормальное, я чувствовала его дыхание на своих губах и боялась поднять на него взгляд. Поцелуй вслепую — как романтично. — Зачем это, Мить?.. — почти жалобно спросила я, — Не издевайся. — Прости, — прошептал он, — не смог удержаться. — Тебе отлично жилось и без моего прощения, — прошептала я в ответ, чувствуя, как щетина на его подбородке царапает мою щеку, а руки сжимают плечи, которые уже начали замерзать. — Я просто ждал подходящего момента, — хмыкнул он. — Я тебя ненавижу, — фыркнула я, впиваясь ногтями в его спину и поднимая лицо навстречу его дыханию. — Ты никогда не умела лгать, — пробормотал Золотарев, нащупывая в темноте мою руку и сжимая ее, — с Днем Рождения, кстати. Не ожидая, пока с его губ сорвется еще какой-то бред, я сократила расстояние между нами. Прежде, чем он ответил на мой поцелуй, я почувствовала на его губах улыбку. *** — Так, это еще что такое? Сначала я не поняла, почему меня будит не будильник, а голос тети Гали с пятого этажа, и почему я сплю сидя, но потом все как-то сразу вспомнилось — и вино, и День Рождения, и… Митя заворочался, инстинктивно сжимая мое плечо и притягивая меня к себе. — Господи, Соня, ты же такая хорошая девочка! А что твоя мама скажет? Это что, вино? И Митя с шестого этажа?.. — Тетя Галя, мы просто в лифте застряли, — Митя сонно потянулся, отпуская меня. Пунцовея, я вскочила на ноги и набросила на плечи пальто, — не кричите. Холодно было. Вино не наше. — А, ну раз так, — тетя Галя подозрительно нахмурилась, пропуская пристыженную, взлохмаченную, но очень счастливую меня в подъезд, — смотрите мне, не балуйтесь. Спустя пару секунд из лифта вышел и Золотарев, почесывая затылок и зевая. Я осторожно переступила с ноги на ногу, наблюдая за ним. Все еще бормочущая что-то тетя Галя уехала вниз. Начинался новый день. И что теперь?.. Золотарев, ухмыляясь, подошел ко мне и без лишних слов уткнулся носом в мои волосы, обнимая меня и сжимая мои плечи. Я с облегчением выдохнула, расслабляясь и закрывая глаза. — Ну чего ты, Морковка, — глухо пробормотал Митя, — еще расплачься тут, вот честное слово. — Идиот, — буркнула я, — пошли, накормлю. У тебя все равно ключ сломался, когда ты им вино открывал. — У меня, вообще-то, дома родители, — хмыкнул парень, улыбаясь. — А мне все равно, — рассмеялась я, взяв его за руку и потянув наверх, — пошли, Золотарев. Нельзя отказывать девушке в ее День Рождения. Парень ухмыльнулся, сжимая мою руку крепче. Вот уж не знаю, как он, а я теперь домой ходить буду исключительно по лестнице.