Бумеранг для Снежной Королевы

      POV Андрей Жданов.       Черт возьми, да что же я никак выбросить из головы эту пичугу не могу? Даже не смешно уже. Ну, не влюбился же я, в самом-то деле. Не в кого там влюбляться. Красный, распухший от слез нос, маленькие круглые очки, две косички и какое-то нелепое пальто, такое огромное, что вряд ли она могла под ним согреться, ветер явно гулял не только снаружи, но и внутри — это все, что я запомнил. А еще глаза! Огромные в пол-лица черные глаза, залитые слезами, с совершенно застывшим заледенелым взглядом. Даже сейчас мороз пробирает по коже, когда вспоминаю ее глаза.       Ни имени, ни адреса, ни даже возраста, ничего я о ней не знаю, знаю только что вот уже месяц, как мне не дает покоя воспоминание об этой девочке…       … Двадцатого декабря мы с Ромкой обсуждали встречу Нового Года. Нам казалось очень важным устроить какую-нибудь эдакую грандиозную пирушку, ведь не только год менял девятки на нули, но и век двадцатый сменялся двадцать первым веком.       — Андрюша, если хочешь, можешь пойти со мной в Дворянское Собрание, — мимоходом сказала Кира, отодвигая Ромку от двери нашего кабинета.       — А я? — тут же взъерепенился мой друг.       — А ты? — Кира небрежно глянула на Романа, — Ромочка, это же Дворянское Собрание, туда просто так не пускают. Нужен именной пригласительный.       — А с каких это пор вы с Палычем «именными» дворянами стали?       — Я всегда ею была. Разве ты не знаешь о князьях Воропаевых?       — Ага-ага, из грязи в князи. Зачет, Воропаева!       — Ромка, перестань лезть в бутылку. Мы сейчас что-нибудь придумаем, — я постарался сгладить острые углы. Уж очень я не люблю, когда ссорятся близкие мне люди.       — А ничего придумывать не надо, Андрей. Хочешь в дворянское с княжной КирА, нет проблем. Куда мне с моим свиным рылом да в ваш калашный ряд. Мне и на даче с друзьями неплохо будет. — Ромка взглянул на часы. — Ой, мамочки! Простите, княжна Воропаева, разрешите откланяться. Меня ждут.       — Кирюша, ну зачем ты так?       — Просто я его терпеть не могу. Пьянки и девочки — вот и весь Малиновский. Всего один процент акций, доставшийся случайно, и мы вынуждены его терпеть.       — Кира, мне вовсе не нужно Ромку терпеть. Мы с ним друзья, понимаешь?       — Значит, ты такой же пьяница и бабник, как и он, — констатировала девушка по которой я уже три месяца сходил с ума. — Не хочешь встречать Новый Год со мной, я найду с кем пойти.       — Я хочу, очень хочу. Только я не могу пойти без Ромки, ну как ты не можешь понять этого. Может поедем на дачу?       — Обязательно! Вот прямо всенепременно. Чтобы все там перепились и разбрелись парочками по разным комнатам. А потом еще и менялись партнершами. Нет уж, спасибо. Я лучше в приличном обществе, среди интеллигентных людей новый век встречу. А ты… Ты сам выбирай с кем тебе быть.

***

      Кира была младшей дочерью дяди Юры и тети Нади Воропаевых, друзей и компаньонов моих родителей. Мы выросли вместе, в компании «Зималетто», болтаясь под ногами наших предков, я, Кирюша, ее старший брат Сашка и ее сестра Кристина. Мы никогда между собой особенной дружбы не водили, зато и не ссорились никогда, даже по мелочам. Каждый занимался тем, что ему интересно.       Кира могла с утра до ночи сидеть на диване с кучей кукол и менять им наряды. И никто ей был не нужен в этой увлекательной для нее игре. Сашка так же часами мог возить по коридорам «Зималетто» свои машинки, сам работая и клаксоном, и тормозами и дяденькой гаишником на дороге. А Крис… Вечная фантазерка Кристина… Она всегда читала фэнтези, а если не читала, то сама сочиняла страшные и яркие сказки и рассказывала их любому, кто только готов был их слушать. Из всей четверки я был, пожалуй, самым большим непоседой. Вечно что-то ломал, вечно что-то чинил, вечно крутился около молоденьких швей, рассказывая им детские анекдоты.       А потом мы выросли, и жизнь нас всех разбросала.       Сашка, окончив «Высшую школу экономики», факультет «Социально-экономической политики и управления», сейчас работал в муниципалитете каким-то малым чинушей, правда, он заявил, что это явление временное и до большого чина он обязательно дорастет.       Кристина, поступив в литературный институт, окончательно возомнила себя избранной и просвященной, и тихо съехала мозгами. Начала, как ненормальная делать одну пластическую операцию за другой, а в перерывах ездить то на Тибет к Ламе, то в пещеры к иеромонахам, то в Индийские храмы. Ни институт не закончила, ни святой не стала, ни неописуемой красавицей.       Кира осталась верна своим куклам, закончив по настоянию отца двухгодичную школу менеджеров, сразу пошла учиться на какие-то продвинутые курсы дизайна. Год обучалась промышленному дизайну, не понравилось, бросила, перевелась на дизайн одежды, бросила… Теперь снова может менять куклам наряды. Юрий Сергеевич шутит, что если Кирюша все-таки доучится на курсах дизайна, то он ей разрешит менять наряды живым куклам — моделям. Сейчас Кира несколько часов в день работает в «Зималетто». Вот уже три месяца работает. Вот уже три месяца держит в плену мой покой, мое сердце и то, что пониже будет.       Я… Ну, со мною все ясно. Окончил Технологический, и вернулся в родное «Зималетто». Затем сразу поступил на заочное в ИБПУ — Институт бизнеса психологии и управления, на кафедру менеджмента. Теперь работаю и учусь. Все так же что-то ломаю, что-то чиню, кручусь около молоденьких швей, рассказывая им теперь уже вполне взрослые анекдоты…       Ромка Малина… Легкий, светлый и очень веселый подлюга. Кира была абсолютно права, говоря о нем: — «Пьянки и девочки, вот и весь Малиновский». — И в то же время Кира стопроцентно ошибалась. Да, Роман бросал девчонок после нескольких ночей, да он мог пить и гулять неделями, да, он казался мотыльком, порхающим по жизни. Только, когда у Лерочки Изотовой случилась беда, ей на помощь пришел один Малиновский, хоть у них ничего и не было. А скольких девчонок он вытаскивал из самых щекотливых ситуаций, и совершенно не важно, было у них что-нибудь в прошлом, или нет. Более того, Ромка никогда не использовал свою помощь для охмурежа. Я точно знал, что если мне когда-нибудь понадобится помощь, Малина протянет мне руку, не ожидая моего спасибо. Вот таким разным был мой лучший друг — Роман Дмитриевич Малиновский.       Мы подружились еще в школе, а после окончания института Ромка пришел работать в компанию, в которой имел один процент акций. (Этот подарок дядя Юра с папой сделали Малине после выпускного вечера, когда и меня и Сашку могли бы запросто упаковать суток на пятнадцать. И упаковали бы… если бы не Ромка).       На данный момент мы делили один кабинет на троих. Я больше бывал в цеху, чем просиживал штаны на административном этаже. Ромка больше бывал в разъездах. Ну, а Кира, те два-три часа, что работала, посиживала в нашем кабинете и отдавала распоряжения секретаршам. То кофе ей принести нужно было, то узнать освободился ли модельер, чтобы она могла навестить его.       Между Кирюшей и Ромкой давно пробежала черная, даже не кошка, а огромная пантера. Роман на дух не переносил женщину, в которую я был влюблен, но вел себя при этом весьма терпимо, особенно если учесть, что Кира ни разу не упустила случая, чтобы попытаться задеть Ромку. На мои чувства она тоже не отвечала, игнорируя все намеки и прямые предложения встречаться.       И вот теперь я оказался в глупейшем положении. Если пойду с Кирой, обидится Ромка, если не пойду, могу упустить, возможно, единственный шанс. Нет, Ромочка, ты уж меня прости. Ты друг и ты должен меня понять — я иду с Кирюшей.

***

      Тридцать первого декабря я заехал за Кирой к Воропаевым. Конечно же она еще была не готова, конечно же мне пришлось ее ждать, хорошо хоть Юрий Сергеевич занял меня разговором о «Зималетто». Оказывается, он хочет провести переоборудование и выпускать новую, нашу собственную линию, а папа осторожничает, говорит, что еще не время. И дядя Юра интересовался моим мнением по этому вопросу.       — Юрий Сергеевич, было бы крайне легкомысленно высказывать свое мнение не вникнув в суть вопроса. Но я обещаю сразу после праздников как следует изучить все, и тогда скажу, что я думаю.       — А вот это правильно, никогда не стоит пороть горячку. Выпить хочешь?       — Я же за рулем.       — И это правильно. Растешь, парень, ей Богу, растешь.       Мои ожидания оправдались на все сто процентов. Надежда Мироновна вывела из комнаты Киру и у меня засосало под ложечкой. Это было что-то воздушное, нежное, чистое и волшебное. К ней нельзя было прикасаться, на нее можно было только молиться и восхищаться ею.       — Ты потрясающе выглядишь, — в восторге сказал я, и Кирюша рассмеялась, словно прозвенела тысяча малюсеньких серебряных колокольчиков. — Поехали? — она кивнула, я помог ей набросить манто и мы вышли в заснеженную ночь.       Всю дорогу во мне пели ее колокольчики, я боялся что-либо спросить, что-либо сказать, чтобы не нарушить волшебства присутствия любимой женщины.       Волшебство кончилось так же быстро, как началось. Я стал свидетелем Великого Торга. На торги выставлялась впервые посетившая свет девица на выданье — Воропаева Кира Юрьевна. Я не мог понять, зачем она взяла меня с собой. Гораздо приличнее, если на торги невесту выставляет мать, ну, или в крайнем случае брат, но никак не влюбленный в нее мужчина. Самое мерзкое было в том, что Кира прекрасно понимала что здесь происходит, но ничуть не смущаясь мило кокетничала то с одним, то с другим.       Наконец, меня осенило! Она и шла сюда на торги! Только не продаваться, а покупать, искать самую выгодную партию. А я, стало быть при княжне Воропаевой выступал чем-то вроде запасного аэродрома. Например, если уж никто другой не пригласит на танец, то сгожусь и я. Не стоять же одной, как будто и не в цене вовсе. Я не преувеличиваю, нет-нет, честное слово. Едва начиналась музыка, как я приглашал Киру, но она отказывалась. Затем ее приглашал кто-то другой, и она, проведя калькуляцию, решала пойти с ним, или, чтобы от него отделаться, пойти со мной танцевать.       ПрЭлесно! Дурак я. Болван и дурак. Так мне и нужно. Променял друга на бабу и получил полной мерой. Я едва дождался двенадцати часов, поднял бокал, выпил, и пригласил на танец Алису Волынскую.       — С Новым Годом тебя, Алечка.       — И тебя, Андрюшенька, с Новым Годом. Что за фифу ты привел?       — Не заморачивайся, Алечка! Тебя в уста-то сахарные можно поцеловать, или только к ручке дозволите приложиться?       Алиска захохотала и впечатала в мои губы свои сахарные. Поцелуй вышел долгим и очень приятным. Вокруг захлопали, когда мы, наконец, оторвались друг от друга. Краем глаза я увидел позеленевшую Киру, но это было как раз то, на что я и рассчитывал.       — Все, Алечка, побегу. Модели не любят, когда их заставляют ждать, — сказал я, уверенный, что уже через пять минут весть о том, что я уехал «к цыганам» разнесется по всему Собранию и, непременно достигнет Кириных ушей.

***

      Это перед Кирюшей я был эдаким душкой-гусаром, а на улице меня всего затрясло от обиды и боли. Ужасно захотелось курить, но сигарет не было. Я бросал курить и принципиально не покупал табачных изделий. Как назло улицы были пустыми. Оно и понятно, все сидят за праздничным столом.       Я бросился к дороге, вдруг удастся остановить какую-то машину и разжиться куревом. Вот тут я и заметил одинокую фигурку, бредущую шатаясь по проезжей части. Редкие машины сигналили ей, водители крутили пальцем у виска, объезжая почти занесенный снегом силуэт. «Да что же она творит? — подумал я. — Так же и под машину угодить недолго. Видно пьяная». — Я почему-то был уверен, что это женщина, и бросился ее догонять.       — Что вы творите? Тротуара вам мало? Попадете под колеса, а кто-то потом из-за вас в тюрьму сесть должен будет? — кричал я на бегу. Наконец, я настиг ее, схватил за рукав, повернул к себе и меня захлестнуло волной ее боли. — Что с вами? Что случилось? Я могу вам чем-то помочь?       Но она не меня слышала. Я стал ее трясти, пытался поднять ей голову и посмотреть мне в глаза. В конце концов мне удалось запрокинуть ей голову и тут мне по-настоящему стало страшно. Огромные в пол-лица черные глаза, залитые слезами, с совершенно застывшим заледенелым взглядом были мертвы. Они ничего не выражали. Совсем ничего. Я даже подумал, что она слепая, ведь снег падал ей прямо на ее прекрасные ресницы, а она даже не моргнула ни разу.       Девочка, дитя, ребенок… Да что с ней случилось?       — Не молчите, слышите, не молчите. Я прошу вас, скажите хотя бы как вас зовут. Вот меня, например, зовут Андрей. А вас? — я тряс ее так сильно, что она, кажется, начинала себя ощущать.       — Вы не могли бы меня поцеловать. Пожалуйста. — она едва разжимала посиневшие губы. — Только у меня брекеты и совсем нет денег.       — Каких денег? О чем вы?       — Поцелуйте меня бесплатно, пожалуйста. Даже если противно, поцелуйте.       Это было невыносимо. Я понятия не имел, что случилось с этой маленькой, замерзшей девочкой, но горе ее было так велико, что у меня останавливалось сердце. Какие к черту брекеты? О чем она? Не раздумывая ни секунды, я поцеловал ее. Странно, но противно не было, было даже приятно. И я целовал ее, пока мы не начали задыхаться.       — Спасибо, — просияла девочка, оттолкнулась от меня и бросилась на проезжую часть.       Не знаю, правда не знаю, каким чудом я в последний момент сумел ее спасти. Как-то поймал ее за пальто и резко упал на спину вместе с ней.       — Дура! Сволочь! Дрянь бесстыжая. Шалава, из-за тебя кто-то мог сесть в тюрьму, — орал я, когда мне удалось не только самому отойти от проезжей части, но и ее, брыкающуюся и орущую оттащить. Я орал и бил ее по щекам. Орал и бил. До тех пор, пока она не заревела.       Тогда я схватил ее в охапку и потащил в машину. Она все плакала и плакала, бормотала что-то вроде: — Он сказал, что со мной можно только за деньги. — Я не утешал. Долго-долго не утешал. Потом достал флягу с виски, насильно открыл ей рот и влил пару глотков.       — Тебя как зовут?       — Не важно.       — Ты хоть понимаешь, что сейчас тебя уже не было бы, а кто-то пошел бы в тюрьму?       — Я больше не буду. — Господи, детский сад. — А тебе правда не было противно?       — Не было. Хочешь — повторим?       — Не хочу.       — Ты где живешь? Давай я тебя отвезу.       — Спасибо, ты добрый. Только ты не бойся. Больше этого не повторится.       — Давай я все-таки отвезу тебя.       Она назвала свой адрес, и мы поехали. Всю дорогу мы молчали. Девочка думала о чем-то своем, постепенно распрямляясь. А из машины выходил уже совсем другой человек. Замерзший, что ли? Нет, не снаружи — внутри.       Почти месяц прошел, а я все никак не могу забыть ни поцелуй с брекетами, ни ее прыжок в никуда, ни ее прощального ледяного взгляда. Это странно, но когда я думаю об этой девочке, мне снова хочется писать стихи. Как жаль, что я не помню адреса. Очень хочется узнать, выжила ли пичуга…

Шаг случайный, нелепый и грубый, Я её не хотел пугать! Но испуганно дрогнули губы, Но виденье успело сбежать, Растворялась в морозном тумане, Шаг последним едва не стал, От испуга срывалось дыханье, Я беглянку — случайно поймал! Взгляд застывший, безмолвное горе, Увлекает собой чернота… Вместе миг — и расстанемся вскоре, И всё шире разлуки черта. Только в памяти как-то застряла: Нежный вкус тех испуганных губ! От кого, от чего ты бежала? Кто сломал? Кто с тобою был груб?*