Линия жизни

— Сэр, с вами всё в порядке? — с уместной в данном случае долей беспокойства спросил Дживс, на мгновение отвлекаясь от уборки гостиной. — В полном, старина, — как ни в чём не бывало отмахнулся я, изо всех сил стараясь нацепить свою обычную беззаботную улыбку. — Сэр, вы только что бросили в камин книгу, — предпринял ещё одну попытку мой верный камердинер, но и она не увенчалась успехом. — Поверь, она того заслуживала, — я вскинул подбородок, демонстрируя, что разговор окончен, и с вызовом посмотрел на Дживса, чьё лицо вновь приобрело выражение надувшейся лягушки. К сожалению, в последние недели это выражение прочно укрепилось на его прекрасном лице. — Как вам будет угодно, сэр, — кивнул Дживс и вернулся к уборке, а я, не в силах сдержать столь несвойственное мне раздражение, отправился в свою спальню, по давней привычке закрыв дверь на ключ. Впрочем, я, кажется, снова начал с середины. Начинать с самого начала было бы пустой тратой времени: я абсолютно уверен, что вы, так же, как и я, вместо первой сказки в своей жизни услышали историю о родственных душах, а все последующие рассказы на ночь заставляли вас с нетерпением ждать того момента, когда и на вашем предплечье появится имя человека, с которым вы когда-нибудь свяжете жизнь и проживёте её долго и, разумеется, счастливо. И хотя я живу на этом свете без родителей много дольше, чем с ними, я всё ещё помню встревоженный мамин голос: «Берти, милый, никогда и никому не показывай и не говори, чьё имя написано у тебя на руке! Ты даже не представляешь, чего чужой человек может добиться, зная имя твоей родственной души. Когда ты встретишь его, ты сразу поймёшь, поверь мне. Обещаешь, что до этого момента будешь прятать надпись?» Конечно, в том нежном возрасте я мало, что понимал, и уж тем более не осознавал, чего же такого ужасного можно сделать, зная лишь какое-то имя, но даже тогда я твёрдо знал, что нельзя огорчать леди отказом и ни в коем случае нельзя расстраивать матушку, так что я пообещал и с тех пор верно держал своё слово. Став постарше, я заметил, что большинство моих сверстников тоже скрывали от остальных свои предплечья, и это только убедило меня в верности принятого решения, а также придавало сил в борьбе с тётей Агатой. Дражайшая тётушка была уверена, что, раз уж она взяла на себя ответственность за моё воспитание, она обязана знать обо мне всё, в том числе и имя моей родственной души, чтобы безотносительно — или безотлагательно? — начать поиски. Это очень быстро приучило меня не снимать повязку на ночь, а заодно и запирать дверь. Даже выбираясь из ванной, я первым делом надевал именно повязку, а уже потом бельё и всё остальное. Проходили годы, мои приятели постоянно влипали в наиглупейшие ситуации, признаваясь в вечной любви незнакомым людям, едва узнав их имя и даже не удосужившись представиться самим и увидеть реакцию на своё имя. Так, Бинго однажды от переизбытка чувств поцеловал прекрасную незнакомку, когда ту окликнула подруга, а через полчаса уже сидел в «Трутнях» на радость остальным членам клуба и прикладывал лёд к разбитому носу: подруга оказалась уже давно найденной родственной душой незнакомки и по несчастью держала в руках довольно увесистую сумку с покупками. История развлекала нас ещё пару недель, а я тогда с тоской думал, что за свои двадцать с лишним лет так ни разу и не встретил человека с загадочным именем Реджинальд. К слову, тёте Агате незнание имени моей родственной души ничуть не мешало, и она с невероятным упорством каким-то невообразимым образом подсовывала мне всё новых и новых особ, которым повезло — или не повезло, это уж как посмотреть — заполучить аккуратно выведенное судьбой «Бертрам» на предплечье. — Просто скажи мне имя, несносный мальчишка, и большее через неделю ты уже будешь связан узами брака, а я наконец-то смогу посчитать свой долг исполненным! — с завидным постоянством звучало раз в несколько месяцев. — Простите, тётушка, но если мне суждено встретить родственную душу, то я встречу её и без чьей-то помощи. — И всё-таки надо было ещё в детстве просто привязать тебя к стулу и посмотреть самой, а не уговаривать, взывая к разуму, очевидно же, что взывать там не к чему! — Ну, теперь-то уж чего жалеть, — я, как правило, игнорировал выпады относительно моего интеллекта, целовал тётушку в подставленную щёку и наслаждался покоем ещё пару-тройку месяцев. Хотя в редкие минуты отчаяния мне и хотелось поддаться её убеждениям, но я тут же, словно наяву, слышал голос матери, и изо всех сил гнал от себя прочь недостойные Вустера мысли, хотя с каждым годом вера в то, что я сразу почувствую своего человека, потихоньку гасла. А потом на пороге моей квартиры появился Дживс. Быстро соорудив потрясающий коктейль, который избавил меня от убийственного похмелья, он плавно перетекал из комнаты в комнату и упорядочивал хаос, который я устроил, сильно перебрав прошлой ночью. Когда он закончил, мне уже казалось, будто мы живём вместе едва ли не тысячу лет, настолько родной и уютной виделась мне преобразившаяся квартира. И я не понимал, как Бинго в своё время мог так броситься на не свою родственную душу, потому что спутать это чувство действительно было невозможно ни с чем другим. — Меня зовут Алистер Дживс, сэр, и меня прислало агентство. Мне никогда не падал на голову мешок, но это было единственное сравнение, которое пришло мне в тот момент в голову. Я мог бы разойтись на несколько страниц и написать, что мне показалось, будто свет в комнате померк, да и сама комната перестала быть уютной, что откуда-то с улицы зазвучала пронзительно-печальная мелодия и что я молчал целую вечность, но ничего этого не было. Я лишь улыбнулся той своей улыбкой, из-за которой тётя Агата называла меня «безнадёжным идиотом» и судорожно пытался вспомнить, как складывать слова в предложения. — Бертрам Вустер, ох, ты, наверное, и так это знаешь, ну, располагайся, чувствуй себя как дома, а я немного посплю, если ты не против, вчера был какой-то бесчисленный день, — Анжела не уставала ругать меня за излишнюю болтливость и косноязычность, когда я волновался, но я ничего не мог с собой поделать. — Может, вы имели в виду бесконечный, сэр? — уточнил Дживс, и, хоть и старался не смотреть на него дольше необходимого, мне на мгновение показалось, будто что-то в его лице изменилось. Наверное, он тоже счёл меня полным идиотом и просто решал, как скоро сможет найти нормального господина. — Да, точно, именно его! Разбудишь меня к обеду? — Как скажете, сэр. Попросту сбежав в свою спальню и заперев дверь, я упал прямо на застеленную кровать и стал разглядывать едва заметную трещину на потолке, изо всех сил стараясь не думать о том, что только что произошло. Не в духе Вустеров было поддаваться духу уныния, подумал я, но даже этот каламбур не смог отвлечь меня от тоскливых мыслей, что судьба явно что-то напутала, касаясь моей руки. Последующие недели лишь убедили меня в этой мысли. За исключением имени Дживс казался ожившим воплощением моих фантазий о родственной душе, и назвать его всего лишь «идеальным» было бы кощунственным преуменьшением. Дживс смешивал лучшие на свете коктейли, готовил почти так же восхитительно, как несравненный Анатоль, с удовольствием поддерживал любой мой разговор и порой соглашался сыграть со мной в четыре руки. Дживс с лёгкостью решал проблемы, с завидной регулярностью появляющиеся у моих друзей, а как-то раз с не меньшей лёгкостью спас меня из крайне неприятной ситуации, которая включала в себя тётушку Далию, один молочник и, разумеется, вашего покорного слугу. И даже хроническое неприятие галстуков моих любимых расцветок не делало Дживса менее совершенным в моих глазах. Мир мог твердить что угодно о невозможности подобного, но факт оставался фактом: я был безумно влюблён в человека, который не был моей родственной душой. Возвращаясь к брошенной в камин книге — если вы за моими объяснениями уже забыли, о чём речь, можете вернуться к самому началу — в ней детектив обнаружил, что пленница схваченного им злодея оказалась его суженой. Сказать по правде, я уже ненавидел всё, что было связано с этими самыми родственными душами. То, о чём я так когда-то мечтал, обернулось настоящим проклятьем. Я встретил человека своей мечты, но не мог быть с ним из-за какой-то насмешки судьбы, не иначе. Радовало лишь одно: тётя Агата не предпринимала никаких попыток с кем-нибудь меня свести. Радовало, потому что я чувствовал, что могу сделать что-то, недостойное джентльмена, особенно в присутствие леди. Особенно по отношению к этой самой леди. Я лежал на кровати и, закрыв глаза, представлял, как Дживс размеренно смахивал с полок пыль и выравнивал книги. В моём воображении на его губах блуждала лёгкая улыбка, которой он иногда меня одаривал, когда я сам выбирал один из его любимых галстуков. В моём воображении в его глазах не было той затаённой и необъяснимой грусти, которая всегда появлялась, когда Дживс думал, что я не смотрю на него. Я думал о том, что с нами будет дальше и что мне делать со своими неправильными чувствами. Однажды, когда Дживса не было дома, я в приступе отчаяния забрался в его комнату, в надежде найти хоть какие-нибудь документы, в которых бы говорилось, что его настоящее имя — Реджинальд, но всё было тщетно. Алистер, Алистер, Алистер — скользкое, похожее на устрицу, имя отравляло все бумаги и мою жизнь. Кодекс чести Вустеров предписывал не бояться трудностей и бороться за свою любовь, но страх потерять Дживса совсем каждый раз оказывался сильнее. Я знал, чем обернётся моё признание, и день ото дня малодушно откладывал его на завтра, что сказывалось и на моём настроении, и на времени, которое я проводил, не выходя из комнаты. Спустя две недели после того случая с книгой я вернулся с очередных посиделок в «Трутнях» и, не давая себе времени передумать, направился прямиком на кухню, где что-то весело потрескивало на сковородке. Дживс удивлённо вскинул бровь на традиционную десятую дюйма и обеспокоенно кашлянул: раньше я никогда не вторгался в его святая святых, смиренно дожидаясь трапезы в столовой или гостиной. — Дживс, я тебя люблю. К моему удивлению, Дживс не отшатнулся от меня, да и вообще на его лице не проступило никаких эмоций — к счастью, это означало и то, что я не увидел ожидаемого презрения. Напротив, он спокойно погасил огонь на плите, снял фартук, аккуратно повесил его на спинку стула и только после этого повернулся ко мне. — Вам понадобилось четыре месяца, чтобы прийти ко мне. Могу я узнать, с чем связано подобное неприятие института родственных душ? Мои драгоценные тётушки, кузины и прочие родственники и друзья могли сколько угодно считать меня недалёким, а то и слабоумным — были времена, когда я даже мог с этим согласиться — но в этот момент я со всей ясностью осознал, что на предплечье у Дживса написано именно моё имя. И что грусть, которую он тщательно скрывал, была связана с тем, как я сбежал после того, как он назвал мне своё имя. Чего я не знал — так это как объяснить всё происходящее, чтобы не разрушить наши жизни. — Я, знаешь ли, очень даже принимаю весь этот институт, Дживс, просто… Понимаешь, я, как только тебя увидел, сразу понял, что ты и есть моя родственная душа. — Если позволите, я тоже. И оттого ваша реакция кажется мне ещё более странной. — Дживс, я был уверен, что ты моя родственная душа до того момента, как ты назвал своё имя. Всё-таки Дживс был куда умнее, и он моментально понял, что к чему. Мой умница Дживс. Точнее, не мой. Никогда уже не мой. — Могу я узнать имя? — Нет. То есть, чёрт подери, это не важно, пойми же! Я уверен, что это — какая-то ошибка, потому что ты знаешь, что я предназначен тебе, и я это знаю, и мы оба чувствуем одно и то же, и… Я не знаю, за что судьба меня решила так проучить или наказать, потому что на моём предплечье должно быть твоё имя, поэтому, пожалуйста, Дживс, давай представим, что так и есть! Я обессилено упал на стул, часто моргая, чтобы сдержать слёзы: я не мог себе позволить разреветься на глазах у Дживса, не мог показаться ему ещё более жалким, чем я наверняка казался после этого монолога. — Сэр, вы понимаете, о чём говорите? Это противозаконно. Дживс, разумеется, был прав. Мой пятифунтовый штраф был детской шуткой по сравнению с наказанием за отношения не с родственной душой. И если на случайные интрижки, которые случались до встречи с парой, ещё закрывали глаза, то постоянные отношения с не предназначенным тебе человеком карались очень и очень сурово. — Ну, ты всегда можешь сказать, что я тебя обманул и склонил к связи хитростью, — я попытался было пошутить, но глаза Дживса тут же полыхнули едва сдерживаемым гневом, и я опустил голову. — Я бы никогда не стал выгораживать себя за ваш счёт! — Я знаю, Дживс. Прости меня, я говорю какую-то ерунду, просто меня всё это ужасно вымотало. Если хочешь, мы забудем об этом разговоре. Я напишу тебе наилучшие рекомендации, не сомневайся. Все мои силы уходили на то, чтобы не кинуться к Дживсу и не умолять его остаться, так что я заметил, что он подошёл ко мне вплотную, лишь когда его тёплая ладонь обхватила мой подбородок, а большой палец скользнул по моим губам. — Я не хочу уходить. Я резко вскинул голову и тут же оказался вовлечён в поцелуй, в самый прекрасный, идеальный, невозможный, невероятный поцелуй в моей жизни. Мне казалось, что мы знали друг друга добрую тысячу лет и что как минимум девятьсот девяносто девять из них мы целовались, потому что мы определённо угадывали мысли друг друга и не чувствовали никакой неловкости. Дживс заставил меня подняться со стула, а когда я обнял его за шею, подпрыгнул и обхватил ногами за талию, он так легко удержал меня, точно я каждый день так на него запрыгивал. Не было никакой щемящей нежности, как любили писать в книгах, только всепоглощающая страсть и бьющаяся набатом мысль, что у нас впереди нет чёртовой бесконечности, что каждый раз, даже первый, может быть последним. Дживс — что совершенно не вязалось с его образом, но сейчас казалось таким правильным — не стал тратить время на то, чтобы разобрать постель, и уложил меня прямо на покрывало. Он откуда-то точно знал, как устроено моё тело, потому что каждый его поцелуй или укус прошивал меня насквозь, и я при этом был уверен, что он реагирует на мои прикосновения точно так же. Когда-то я думал, что буду ужасно смущаться и от стыда ничего не смогу сделать — как же я ошибался! Мелькнула мысль, что я плавлюсь под прикосновениями Дживса, и я дал себе слово больше никогда не читать романы Рози М. Бэнкс, но это тут же вылетело из моей головы, потому что из одежды на мне оставалась лишь повязка, а Дживс смотрел на меня с такой жаждой, как даже пробывший неделю в пустыне путник не смотрел на водопад. Дживс тоже успел избавиться от одежды и теперь нависал надо мной, прекраснее, чем любая из моих о нём фантазий. Он потянулся было к повязке на моей руке, но я отчаянно замотал головой. — Пожалуйста. Пожалуйста, давай сделаем вид, что там твоё имя. Пожалуйста, не думай об этом. Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, я люблю тебя. Дживс на мгновение прикрыл глаза, а потом снова поцеловал меня, соглашаясь, принимая меня целиком, с чужим именем на предплечье. Он чуть отстранился, и послышался запах лаванды с примесью чего-то неуловимо-знакомого. Я приподнял голову и увидел в руках у Дживса бутылочку масла, хотя я мог поклясться под присягой, что не помню, в какой момент и откуда он её достал, но это было последним, что меня волновало, особенно когда прохладное масло коснулось моей кожи. Подушка, вытащенная из-под моей головы, через мгновение была пристроена под моей поясницей, а жаркая ладонь на бедре казалась и вовсе огненной по сравнению со смазанными маслом пальцами. Миндаль, вдруг понял я. Лаванда и миндаль. Исполнение желаний и надежда, вспомнил я выученную когда-то на спор книгу о значении цветов. — Я верю в нас, — шепнул я, вцепившись в спину Дживса, когда он наконец-то сделал меня по-настоящему своим. — Я тоже, — он замер на мгновение, а потом продолжил двигаться, и мне оставалось только хвататься за его плечи и прижимать ближе к себе. Я вздрагивал с каждым толчком и до боли закусывал нижнюю губу, чтобы не застонать вслух — я уже не помнил, почему, но точно знал, что мы должны быть тихими, что мы ничем не должны себя выдать. А потом мне стало так хорошо, как не было никогда, я чувствовал каждую клеточку не только своего тела, но и тела Дживса, точно мы вдруг стали единым целым. Я не знал, где кончаются мои мысли и эмоции, а где начинаются мысли и эмоции Дживса, всё равно они были перепутаны и бились в одном ритме. Позже, приведя нас в порядок, Дживс лежал рядом, а я задумчиво водил кончиками пальцев по его предплечью, повторяя написанное на нём «Бертрам». Я думал о том, что если моя судьба — не Дживс, то у меня вообще нет никакой судьбы, потому что просто не может быть идеальнее, восхитительнее и совершеннее того, что произошло только что. Когда Дживс заснул, я выбрался из его объятий и убежал в ванную, где тут же стянул повязку. Я уже четыре месяца не верил в чудеса, но в какой-то момент мне показалось, что имя изменилось, что оно обязано было измениться. Но вместо «Алистер» на моей руке по-прежнему красовалось уже ненавистное «Реджинальд». Я схватил со столика бритву и с силой надавил на предплечье, желая избавиться от нежеланного имени, как по утрам избавлялся от волос на лице, но добился лишь царапины, когда из-за дрогнувшей руки лезвие неудачно соскользнуло. Мелькнула малодушная мысль просто срезать кожу вместе с именем, но я знал, что слишком боюсь физической боли, чтобы решиться на это. И тогда я впервые со смерти родителей по-настоящему заплакал. Так продолжалось ещё пару недель. Мы цеплялись друг за друга, как утопающие за соломинку, но течение в этом водопаде было слишком сильным. Дживс делал вид, что не замечает моих побегов в ванную и покрасневших глаз, но я видел, что это причиняет ему такую же боль, как и мне. Мы не говорили об этом по одной простой причине: решить эту проблему можно было, лишь расставшись навсегда, но мы оба были к этому не готовы. И знали, что никогда не будем. Уже на следующий день после нашей первой ночи Дживс всё-таки добился от меня признания, чьё имя я носил на своём предплечье, но, вопреки моей неожиданно вспыхнувшей глупой надежде, оно ни о чём ему не сказало, и мы решили никогда к этому не возвращаться. Моё двухнедельное почти-что-затворничество прервал звонок тёти Агаты, потребовавший меня к ней немедленно и даже ещё быстрее. Я покорно надел подготовленный Дживсом костюм, криво улыбнулся на пожелание удачи и отправился в бой, готовый отбиваться от очередной «родственной души», которую отыскала дорогая тётушка. Что-то внутри меня сжалось от мысли, что человека, которого она нашла, могут звать Реджинальд. То, что когда-то казалось мечтой, обернулось кошмаром. Теперь я мечтал никогда в жизни не встречать никакого Реджинальда, потому что никто не мог заменить мне моего неправильного, незаконного и не благословлённого судьбой Дживса. Тётя Агата выглядела одновременно довольной и раздражённой, что было странно — тётушка предпочитала однозначность. — Бертрам Уилберфорс Вустер! — последний раз меня называли полным именем в десять лет, когда я случайно разбил любимый сервиз тётушки, и лишь усилием воли я заставил себя распрямить плечи и выдержать взгляд дражайшей родственницы. — Как ты посмел встретить свою родственную душу и не сообщить мне об этом? Пожалуй, если бы тётя Агата сказала, что по новому завещанию я единственный наследник всего её состояния, я и то удивился бы меньше. — Закрой рот и перестать прикидываться большим идиотом, чем ты есть. Меня поражает твоя безответственность! Найти своего суженого почти пять месяцев назад и ни словом не обмолвиться! Не закрепить ваш союз! О чём ты вообще думаешь? — Что? Как вы вообще узнали, в смысле, я имею в виду… — Прекрати мямлить, сколько раз говорила! Просто представь, каково было моё удивление, когда я обнаружила, что имя ещё одного подходящего тебе человека — Реджинальд Дживс! И, хоть ты и избегал меня последние месяцы, неблагодарный ты бездельник, разумеется, я знала, как зовут твоего нового камердинера. Тётушка говорила что-то ещё, но я уже не слышал, потому что мешок, что однажды уже упал на мою голову с приходом Дживса, знатно прибавил в весе и рухнул на неё заново. Реджинальд Дживс. Р-е-д-ж-и-н-а-л-ь-д. Это звучало так правильно, так прекрасно, не то, что скользкое и совершенно не подходящее Алистер. — Мне нужно идти, прошу прощения, был рад повидаться, — с этими словами я сбежал от тёти, понимая, что в следующий раз мне не избежать лекции о безответственности и неуважении к старшим, но сейчас это волновало меня меньше всего. Мой Дживс был на самом деле моим! Однако, не дойдя до дома пару кварталов, я резко остановился. Что я собирался сказать Дживсу? Что его на самом деле зовут Реджинальд, и пусть, что он сам об этом не знал, главное, что как-то узнала тётя Агата? Если бы Дживс не был Дживсом, если бы он не был моим Дживсом, я бы, наверное, подумал, что он зачем-то соврал. Но это был Дживс, а мне нужен был план. Неожиданно я вспомнил, что у Дживса есть сестра и что она живёт не так уж и далеко от нас. Как-то пару месяцев назад, ещё до всего этого, я изъявил желание посетить портного и лично проследить за заказом, чтобы восхитительный пиджак, что будоражил моё воображение, не пропал, как в прошлый раз. Была прекрасная погода, и мы решили пройтись пешком, и, проходя мимо одного из домов, Дживс вдруг заметил, что тут живёт его сестра, но когда я предложил зайти, он сказал, что она должна быть на работе. Я весьма смутно запомнил адрес, так что где-то с полчаса бродил по улочкам, пока не очутился у той самой двери. Напомнив себе, что Вустеры не отступают, я постучал в дверь. Женщина, открывшая мне, была очень похожа на моего камердинера, так что я не боялся, что ошибся. Меня не сбили хрупкость и изящность, этот подбородок, а главное взгляд, я бы ни с чем не спутал. — Здравствуйте, меня зовут Бертрам Вустер, а вы, должно быть, сестра Дживса? — О, так вы наниматель Алистера! Рада познакомиться, проходите. Можете звать меня Кэтрин. — Тогда вы меня Берти, пожалуйста. Через несколько минут мы сидели в гостиной и пили чай, а я всё не знал, как начать разговор. — Могу я узнать цель вашего визита? Не подумайте, что я против, просто это было очень неожиданно. — Да, конечно. Я хотел спросить вас об… Алистере, — по-прежнему непривычно-чужое имя царапнуло горло. — Это его настоящее имя? — Почему вы спрашиваете? — Кэтрин мгновенно подобралась и отодвинула от себя чашку. — Потому что я узнал, что на самом деле его зовут Реджинальд. — Почему вы спрашиваете? — повторила вопрос Кэтрин, и я вдруг понял, что могу и должен сказать ей правду. Вместо ответа я расстегнул манжету, закатал рукав и стянул повязку, демонстрируя имя своей родственной души. Кэтрин резко вздохнула и тут же прижала к губам ладонь, пряча свою реакцию. — Так это правда? — Получается, что да. Как же странно это всё устроено, мы же до сих пор не знаем, как и почему появляются эти имена… — Пожалуйста. Пожалуйста, расскажите мне. Пожалуйста, я хочу знать. Пожалуйста, я безумно люблю вашего брата. Пожалуйста, я хочу, чтобы это было правдой. — Мне было всего пять лет, когда Алистер родился, так что я помню всё очень смутно. Кажется, отец был уверен, что родится мальчик, он любил меня, но, разумеется, хотел сына. И он давно выбрал это имя, родись я мальчиком — меня бы звали именно так. Но мама пошла против воли нашего отца и назвала сына Реджинальд, даже успела сделать запись в родовой книге… Отец был в ярости, он был уверен, что родственная душа будет искать именно Алистера, ведь так его назвал глава рода. Так что во всех документах моего брата записали, как Алистера, а имя Реджинальд оказалось под запретом. А вы, значит, тот самый Бертрам? — Тот самый… Мне нужно идти, поговорить с Дживсом. Спасибо за чай. — Приходите к нам на выходных, вместе с Алистером. То есть с Реджинальдом. — Да нет, всё нормально, вы же привыкли. Был рад познакомиться. На крыльце стоял Дживс, и по его взгляду я понял, что он слышал наш разговор. Не зная, что сказать, я просто направился в сторону дома, и Дживс пошёл следом. — Когда вы ушли, я принялся готовить обед и случайно уронил нож. Я наклонился, чтобы его поднять, и вдруг вспомнил, как впервые готовил обед на всю семью: мама тогда тяжело заболела, а Кэтрин не было дома. И мама в бреду звала Реджинальда. Я тогда подумал, что, наверное, это мой старший брат, который умер совсем маленьким, раз мы о нём не говорили. Я не стал никого об этом спрашивать, чтобы не расстраивать воспоминаниями. Но когда я вспомнил об этом, я подумал, что, возможно, именно он и был вашей родственной душой. Что вы любите меня, потому что я его брат, часть его, если мне позволено будет так сказать. Я хотел спросить Кэтрин, помнит ли она что-нибудь о нём, но когда я пришёл, вы уже были там. — Ты хочешь, чтобы я звал тебя Реджинальд или Алистер? — я должен был быть безумно счастлив, но при этом ощущал странную пустоту, как бывает, когда сбывается твоя самая сокровенная мечта, и тебе настолько хорошо, что кажется, будто ты вообще ничего не чувствуешь. — Это странно, но мне кажется, что я сроднился с именем Реджинальд. Может, потому что я только о нём и думал последние две недели. А может, потому что вы прожили с этим именем всю жизнь. — Но ты тоже должен звать меня по имени. — С удовольствием, Бертрам. Берти. И моё имя, произнесённое голосом Дживса, словно разбило ту глухую стену внутри меня, и я почувствовал, как меня заполняет бесконечная лёгкость. Я вдруг понял, что так и не надел повязку обратно, что до сих пор держу её в руках. Впервые в жизни я вышел на улицу без повязки и теперь чувствовал себя едва ли не голым, а ещё — свободным. Дживс — Реджинальд — заметил мой взгляд, мягко улыбнулся краешком губ и достал из кармана свою повязку. — Снял её, когда услышал рассказ Кэтрин, — правильно расценил он мой неверящий взгляд. История о том, как мы добывали родовою книгу Дживсов, чтобы официально сменить Реджинальду имя и доказать, что мы действительно родственные души, заслуживает отдельной книги, и я уверен, что однажды напишу её. Но эта история должна закончиться здесь, на оживлённой улице Лондона, где я шёл в наш дом и, не таясь, держал Дживса за руку.