Палпатинов день на "Финализаторе"

…На «Финализаторе» много коридоров — разветвлённых, длинных, сплетённых в хитроумную систему. В ней легко затеряться, если не хочешь столкнуться с тем, кого не готов видеть — неважно, вообще или сейчас. С Кайло Реном это, однако, не работает: магистр непостижимым образом находит нужные уши всякий раз, когда испытывает потребность попразднословить. И сейчас, едва завидев его, усталый Хакс оставляет всякую надежду на то, чтобы спокойно добраться до своей каюты. Единственный человек, с которым категорически не хотелось бы сталкиваться всю дорогу. — Добрый вечер, магистр, — нехотя здоровается Хакс, поравнявшись с ним. Рен поднимает на собеседника глаза, полные извечной тягучей тоски. — Вы ещё не отметили праздник, генерал? — вопрошает он. Хакс, вынужденный оторваться от собственных мучительных мыслей, глядит на него с полным изумлением. Что опять за фанатические бредни? Ему сейчас совсем не до этого!.. — Сегодня же Палпатинов день, генерал, — печально и несколько назидательно изрекает тот. — День, когда влюблённые открывают друг другу свои чувства, как когда-то Дарт Вейдер открылся своему будущему учителю, сенатору Палпатину, рассказав о своем тайном браке с королевой Амидалой. День, который существует, чтобы никто не осмелился повторить страданий владыки Вейдера… Генерал старается выглядеть невозмутимым. В конце концов, от Кайло Рена можно ожидать чего угодно в любые времена и даты. Однако на сей раз магистр, сам того не осознавая, угодил своими унылыми россказнями в самый нерв. Умеет же, форсъюзер несчастный! — Вы серьёзно, магистр?!.. Кайло глядит на него исподлобья. Ничто, хоть как-то связанное с именем Дарта Вейдера, для его потомка не может быть несерьёзным. — Благодарю вас за исключительно полезные сведения, — с напускной важностью изрекает Хакс и удаляется. Впрочем, спустя пару поворотов он резко меняет направление движения. Почему бы и да.

***

…Он крадётся коридорами к заветной двери — задыхаясь и волнуясь, мучаясь и стыдясь за столь дикую неловкость. Сегодня он должен хотя бы просто увидеть ту, чьё имя давно приобрело для него запретную сладость. Фазма. …В памяти без конца вертятся снисходительные фразы, которыми она так любит потчевать его в неофициальной обстановке — походя, почти лениво. Любому другому за такую фамильярность давно было бы несдобровать. Но за капитаном Хакс негласно признавал право комментировать свои действия и решения (и, что было особенно важно, учитывал сказанное в своей работе). Разумеется, Фазма это замечала — и оттого продолжала высказываться в том же духе, словно нарочно дразня его этим тоном. А он… он сердился, краснел, пытался спорить, был нарочито строгим и жёстким — только бы не выдать себя. Уже слишком давно ему хотелось в такие моменты лишь одного: упасть в её объятия, подчиниться её огромной внутренней силе — таинственной и (откуда он знал это?) тёплой. В последний раз они повздорили не на шутку. Хакс горячился, из принципа не желая признавать очевидного; она же даже не обижалась — лишь продолжала снисходительно парировать. И последнее слово тогда осталось за ней. «В чём причина вашего упорства, генерал? Вы пристрастны?..» Он тогда ничего не ответил. Сорвался, ушёл, развернувшись на каблуках. А сейчас идёт мириться, как глупый рыжий подросток. Конечно же, Фазма права. Он слишком необъективен. Слишком пристрастен. Потому что когда она спорит с ним, дразня его своей невозмутимостью, — он давно уже разрывается между двумя желаниями: ловить каждое слово — ведь больше никто не скажет ему, что думает на самом деле!.. — или горячо, самозабвенно приникнуть к её губам, превзойдя одним махом все капитанские дерзости. …Он стоит перед серой дверью и могучим усилием воли заставляет себя нажать кнопку вызова. Да, я пристрастен. И слишком долго был круглым идиотом. Прости меня, если можешь.