зажигая звезды

Вероника всегда считала себя паршивой актрисой. Но затем случается Бетти, с её улыбкой ангела, сошедшего с небес ради счастья других, и Вероника понимает, что она, блять, ошибалась, потому что делать вид, что ей похуй, получается просто на «отлично» — по крайней мере, Купер верит, а это всё, что важно. Иначе — крах. — Мы с тобой соулмейты, — говорит Бетти, шаркая подошвами кед по вздутому асфальту в дворике школы, и сердце Вероники пропускает три сотни ударов, как Бетти поправляет хвостик и совершенно невинно улыбаясь, добавляет. — В дружеском смысле, да? Вероника смеётся, внутри желание закурить давит-давит-давит, но ничего не говорит, только глушит боль иллюзией счастья и обнимает Купер. — Конечно, — вновь (наигранно, блять, Бетти, просто посмотри в мои глаза, и ты всё поймёшь) смеется и обнимает девушку, а у самой под кожей — вторая мировая. — Конечно, моя милая. Бетти привыкает к этому прозвищу, оно ведь ничего такого не значит (для неё), а Веронике хочется касаться нежной кожи Купер вечно, хочется самой заправлять волосы за ухо той, хочется вечно-вечно-вечно обнимать и целовать. Господи боже, Лодж бы душу дьяволу, господу и своему собственному ангелу продала, лишь одни-единственные губы на своих ощутить. Но у Бетти есть Арчи. Ебанный Арчи, неуклюжий, очаровательный, в таких влюбляется девяносто процентов типичных девочек-натуралок, и Бетти — не исключение. Веронике кажется, что на ней клеймо висит - вечно в неприятности вляпываться и влюбляться в тех, с кем она быть не может, не должна, не имеет права. Я его отпускаю, шепчет Бетти Веронике на ухо во время одной из их совместных ночевок, и это так горячо, жарко и больно, что сердце Вероники хрустит, плавится, горит. Потому что Бетти выпила всего пару рюмок водки с лимоном, а её уже развезло, а ещё она рыдает на коленях Вероники, окрапляя ту собственной болью, и Веронике хочется выбить из Арчи всё дерьмо за то, что такую девочку не видит, не замечает, не пытается присвоить, потому что будь у Вероники шанс — она бы Бетти своё собственное сердце отдала, такое же разбитое, но что есть, то есть. И я тебя отпускаю, моя милая. Отпускаю. Бетти размазывает соль по собственным щекам ледяными ладонями, а затем целует Веронику в щеку, и Вероника знает, что под этим не скрывается ни-че-го, только вот сердце всё ещё надеется, и она ненавидит себя за это до скрипа зубов и желания закурить. Лодж улыбается и шепчет лишь «моя милая, моя милая, моя милая», поглаживая Бетти по волосам, успокаивая, а у неё самой в голове набатом стучит: Зачемтыменямучаешь, зачем ты меня мучаешь, з а ч е м. Бетти шепчет ей на ухо прости, извиняясь, конечно же, за истерику, но Вероника только плечами пожимает, слишком уставшая и разбитая, и следом, улыбаясь, говорит: Ты мною уже на сотни тысяч ночей вперед прощена, ми-ла-я. И умалчивает — за все бессонные от боли ночи и сколы на моем искалеченном сердце.