Сорняки

В её дневнике каждая страница мечена его именем. Дей-мон. Де-мон. Личный чёрт в её голове, дьявол, выведенный синими чернилами меж параллельных линий. Бонни пишет, как сильно ненавидит, пишет и знает, что дернется, сорвется по первому его зову, сунет ключи в зажигание и приедет хоть в другой город, хоть на край света. Это уже как правило, четкая инструкция – быть с ним, когда он того хочет. И уходить, когда он попросит. Тихо исчезать и снова ждать звонка, окропляя словами ненависти ни в чём не повинные страницы. Бонни собирает солнечные головки одуванчиков, мажет пальцы молочно-белым горьким соком. Перед ней – целое золотое поле, ласковой кошкой ластится к земле. Пальцы привычно скручивают стебли, один с другим, идеально-ровными рядами. Это её цветы, её диагноз. Бонни помнит, как Джереми таскал ей целые букеты её же одуванчиков. Бонни помнит, как он любил. Бонни не желает вспоминать, как спустя два месяца, в мае, бросала комья ссохшейся земли на его гроб. Одуванчики отцвели, побелели, оделись в пушистые шапки и намертво застряли в глотке влюбленного Гилберта, перекрыв ему кислород. Печальная история. За окном полночь. Бонни зябнет, кутает плечи в тонкую вязь свитера. Чувствует, как трещит по швам карамельная кожа, выпуская на свободу тугие стебли. Усмехается, сглатывает травяную горечь — одного убила, а теперь сама медленно подыхает, распадается на составляющие, прошитая вдоль и поперек его цветами. Запястья оплетены лозой, цветочный сок проникает в кровь. Его цветы токсичны, вросли в её клетки, заразили организм как какие-то дикие сорняки. — Все таки я ему сочувствую, — тянет Кэролайн, почесывая красноватое пятно на плече, Бонни хочет верить, что это просто раздражение, а не первые всходы. — И почему же, интересно? — Ну знаешь, Елена уже троих в могилу свела. И пусть Деймон – вампир, а её цветы чуть гуманнее подсолнухов – это все равно чертовски больно. Приходится согласиться — он давно уже харкает её розами, пафосно алыми, обдирает глотку ядовитыми шипами; Бонни тихо стоит в стороне, всегда в стороне, с трудом глотая лепестки поддернутых багрянцем нарциссов. Выжжена, вытравлена, но терпеливо ждёт, когда Елена закроет свой палисадник, ждёт момента, когда её цветы пустят корни в его лёгких никогда, говорит статистика болезни. никогда. Она дергает корневища из собственных вен, бросает охапки себялюбивых нарциссов в мусорное ведро. Бесполезно, все равно к вечеру пробьются новые, но сейчас хоть глаза не мозолят. Бонни настежь распахивает окна — от въедливой сладости цветочного аромата блевать тянет. Взгляд цепляет мятую брошюрку на столе. "Комплексное лечение ханахаки. Исцелиться никогда не поздно!", кричит заголовок. Бонни презрительно фыркает, разминая меж пальцев очередной багровый лепесток. Операции – это такая чушь. [доброе утро. это был Стефан. пионы. я думала, что умираю] Горячий кофе выплескивается на ноги, чашка с мерзким дребезгом откатывается куда-то в угол. Кофейная жижа жжется даже сквозь шорты, а Бонни лихорадочно настукивает сообщение. [ох, Кэр, мне так жаль, что это не ветрянка. я сейчас приеду] [уже не надо. я в порядке] Бонни не успевает подумать, как на экране всплывает следующее сообщение. [еду с операции] Три слова, что консервным ножом вскрывают ей голову. Кэролайн не справилась. Бонни сгибается пополам в рвотном позыве. На пол валятся полурастворившиеся в желудочном соке лепестки.

***

Бонни смотрит, как он выхаркивает тугие бутоны вперемежку со сгустками крови. У него синие акварельные разводы под глазами, слишком бледные даже для вампира щеки. Под кожей, на запястьях и шее, проглядываются тонкие стебли, от вен не отличить. Деймон методично обдирает розы, что за ночь проросли сквозь ребра; раны зарастают в секунды; зарастают на считанные часы. Он тупо пялится в жаркое пламя камина; языки пламени лижут свернувшиеся в трубочки листья. Он жжет цветы, когда их набирается слишком много. Цветы жгут его — изнутри, постоянно, нескончаемый пожар за грудиной, лёгкие обливаются кровью. Заходится в кашле, дрожит всем своим ссохшимся, жилистым телом — жалкое зрелище. Бонни бы злорадствовать, ей бы пускать пробки от шампанского в потолок и рукоплескать — сама настрадалась, так пусть и он теперь почувствует все на своей шкуре. Хочет расхохотаться истерично, но не может. Горло сдавливают цветочные путы, а сердце сжимается, когда он снова и снова швыряет розы в огонь. Душно, но безразмерная шаль не исчезает с её плеч. Боится, что нарциссы полезут наружу, почуяв близость хозяина, боится, что о н их заметит. Боится-боится-боится. Бонни незаметно сплевывает несколько смятых лепестков в кулак. Ох, Деймон никогда не узнает, что сам того не желая, он занёс сорные цветы в её сердце. Бонни не подарит ему такого удовольствия. Бонни слишком любит, чтобы причинить ему ещё одну боль.