До последней жизни.

Небо в три часа ночи серое - слишком светлое для еще не ложившихся и слишком темное для тех, кто привык смотреть на полуденное солнце без очков. Серое, будто обмазанное пеплом уходящих снов. Пусть еще рано, но утро неминуемо приближается, разбивая хрупкую дверь в мир фантазий - пусть и кошмарных для кого-то. Все же, кошмары тоже сны. На улице холодно и летнее тепло еще не способно отогнать утреннюю прохладу, ветер шуршит в листьях и гонит седые облака за горизонт, заставляя пропадать их в подкрашенном дымом мареве. В такую рань и холод стоять на улице не лучшая идея, но Куроо не сдерживается. Спать он не хочет, поэтому выпивает кофе - чашку за чашкой, подливая в него коньяк. Согревает, пусть ненадолго. Лохматая голова выглядывает из-под синего пледа со звездочками, давно облезшего, но слишком теплого и уютного. У Тетсуро в доме куча всякого хлама, но выкинуть он ничего не может - каждая вещь для него дорога. Глаза, несмотря на то, что он пьет, не перестают казаться узкими щелками, и Куроо жалеет, что заставил своего возлюбленного поспать эту ночь - без него совсем сонно. В ответ на его мысли веранда скрипит от сильного порыва ветра, и кусочки краски улетают за забор. Куроо с тоской думает, что скоро придется перекрашивать, иначе будет слишком заброшено. Ничего делать совершенно не хочется, но Кенма обязательно заставит, он давно мечтал перекрасить веранду из желтого в зеленый - спокойнее и в глаза не бросается. Две старые яблони склоняют ветви и бьют по и без того продавленной и осыпавшейся черепице, а Куроо вспоминает, что обещал Кенме их срубить - они давно уже не плодоносят, а в старые качели никто из них давным-давно не помещается. Тетсуро боится забыть, как они катались здесь, когда были детьми, и старается не дать Козуме повода вспомнить об этом. Еще один глоток. Вязкая теплая жидкость, переплетаясь с нерасказанными моментами где-то в горле, ухает в желудок приятной тяжестью, рассыпаясь на тысячи мелких брызг. Он пьет вторую бутылку, но не пьянеет. Кенма разозлится, если узнает, сколько он выпил, и Куроо, забыв на секунду о совести, допивает содержимое бутылки двумя большими глотками и перебрасывает ее через забор. Шорох возвещает о том, что Тетсуро вновь попал в кусты, и он пытается вспомнить, сколько еще там лежит бутылок, в которых закупорены одинокие серые утренние сумерки, жизнь от поцелуя в лоб до нежного касания губ, переходящего, из-за раннего часа, лишь в теплые, все еще сонные объятия. Куроо безмерно счастлив и благодарен даже за такую малость. Когда-нибудь он придумает, как сказать Кенме спасибо за эти моменты, кажущиеся более интимными, чем их сплетающиеся в диком танце страсти тела, освещенные заходящим солнцем. Интимнее, чем следы зубов на коже возле ключиц - Куроо никогда не может сдержаться, да и не хочет, вообще-то. Козуме ничего не говорит на этот счет, и это еще одна вещь, которая заставляет Тетсуро еще сильнее влюбляться в него. Нет нужды выискивать странные причины для того, чтобы любить Кенму - вполне хватает того, что он просто рядом. Того, как часто сердце Куроо останавливалось из-за переживаний, как часто он умирал и возрождался вновь, имея в запасе еще несколько жизней. Ведь у котов их девять, правда? Можете не верить, но Куроо точно знает, что часто умирал. Причин для смерти было много - его выбрали капитаном, на третий год обучения его команда вышла на Национальные, эмоции, раскаленные до предела нервы и жаркое признание на выдохе, следующий за этим грубый поцелуй и прикосновения, слишком заметный стояк, чтобы останавливаться на полпути. Сводящие с ума чувства, все заставляло его душу на секунду улетать, затем вновь возвращаясь в бренное тело. Он чувствовал себя настоящим котом, готовым прожить каждую свою жизнь рядом с Кенмой. Чтобы они были вместе до разрушения своих бесконечностей. До последней кошачьей жизни, сохраняющей в нем тлеющие угольки разума, сожженного настоящей любовью. Скрипит дверь, когда Кенма ее открывает, чтобы выйти на веранду, и плач ржавых петель выдает его с потрохами. Куроо посмеивается и поворачивается к нему лицом, еще не увидев, но уже понимая, что Козуме снова выбрался в одной лишь футболке, и его острые колени чуть подрагивают, а руки покрываются мурашками. Тетсуро сгребает его в охапку и сует под свой плед, прижимая успевшего замерзнуть юношу к себе так вызывающе, как может только он. - Опять пьешь? - хрипло шепчет Кенма, поворачиваясь к нему лицом, не выражающим никаких эмоций. Его выдают лишь глаза, где виден немой укор. - Опять не спишь? Это плохо скажется на твоем здоровье, - с легкостью переводит разговор в нужное ему русло Куроо, встряхивая растрепанной шевелюрой, не для эффекта - волосы лезут в лицо. Кенма молчит, но все понятно без слов. С некоторых пор он уже не засыпает, если рядом нет Тетсуро, если не чувствует его тепло, не забивается в нос запах горького кофе и кислого алкоголя. Как будто боится понять в один момент, что Куроо ушел от него. Навсегда. До конца оставшейся Козуме вечности. Тетсуро касается губами лба, затем носа, щек и, наконец, губ. Его прикосновения невесомы, но даже в них чувствуется желание. Кенма с затаенным страхом отвечает на поцелуй и позволяет Куроо делать, что он пожелает, чем тот умело пользуется и, наклонившись к уху, куснув, шепчет, чуть мурлыча: - Мы будем вместе до последней жизни...