awake

Юнги понимает, что что-то явно не так, когда вместо приятного кафе, где якобы должно было проходить собрание его класса по обсуждению новых школьных проектов, он оказывается в темном помещении какого-то клуба, скрывающегося за милой вывеской. В зале душно, все заполнено громкой музыкой и подвыпившими людьми, и Юнги спешит развернуться и выйти, но неостанавливающийся поток несет его все дальше и дальше вглубь клуба, пока не выкидывает у барной стойки, откуда народ расползается по разным направлениям. Оставленный в одиночестве, он мажет взглядом по миллиону разных видов алкоголя и в ужасе шарахается от приближающегося бармена. От громкой и резкой музыки начинает болеть голова, и бордовые стены, с трудом различимые в темноте, словно давят на Юнги, и он вспоминает свою любимую классическую музыку и пианино, стоящее в музыкальном классе гимназии, и обещает себе провести за ним как минимум несколько часов, лишь бы стереть воспоминания о том, что ему приходится слышать сейчас. Юнги хочет уйти, покинуть это место как можно быстрее, но дверь теряется из виду, и столпившиеся повсюду люди и темнота, изредка нарушаемая мигающими огнями, мешают разглядеть хоть что-нибудь. Он пытается привыкнуть к плохому освещению и вертит головой, ища хотя бы намек на выход, но вместо него видит лишь толпы людей, заполняющих клуб. С тоннами макияжа, разноцветными волосами, сигаретами или алкоголем в руках, они кажутся слишком развязными, неприятными и грязными, и Юнги не знает, куда деваться. Он видит двух девушек, целующихся в углу совсем рядом с ним, откровенно танцующую компанию в центре зала и, в ужасе отвернувшись, цепляется взглядом за парня, стоящего чуть дальше у барной стойки. У него кожаная куртка с белой надписью «RAP MONSTER» на спине, за которую Юнги, собственно, и зацепился и которая вызывает у него лишь недоумение. Юнги чувствует себя неуютно и (напрасно) надеется, что в темноте не слишком выделяется в своей школьной жилетке, надетой поверх аккуратно выглаженной белой рубашки, и классических брюках. Он не замечает, в какой момент его окружает группа парней постарше с нахальными лицами и интересуется, не заблудился ли он. Юнги отворачивается, игнорирует дальнейшие вопросы, мысленно прося о помощи, но его молитва прерывается, когда один из группы угрожающе хватает его за жилетку с таким видом, что Юнги по-настоящему страшно становится. Он испуганно поворачивает голову в сторону, лишь бы избежать зрительного контакта, и видит, как парень со странной курткой допивает что бы там у него ни было налито и поднимается с места. Юнги, не отрываясь, смотрит, как он приближается к ним и, подойдя, бросает окружившей Юнги компании: «Отстаньте вы от него уже». Юнги чувствует, как жилетку отпускают, но не обращает на это внимания и, как загипнотизированный, взгляда от парня не отрывает, пока тот не садится рядом. — Они никогда мне не нравились, — он подзывает бармена, просит повторить и, поворачиваясь к Юнги, представляется. — Намджун. Юнги удается выдавить лишь тихое «Спасибо», и Намджуна это, кажется, одновременно удивляет и веселит. — Расслабься, — советует он, рассматривая Юнги, — ты же здесь впервые, да? Юнги кивает, мысленно моля Бога о том, чтобы поскорее оказаться в общежитии, и прослушивает половину слов Намджуна. — Я спросил, как тебя зовут, — повторяет тот, замечая растерянный взгляд Юнги, и, словно видя его насквозь, добавляет: — если что, выход вон там. Юнги смотрит за рукой Намджуна, указывающей в темноту, куда-то слева от него, и вновь бормочет едва слышное «Спасибо», и, немного подумав, добавляет неуверенное «Юнги». Рот Намджуна расползается в непонятной Юнги улыбке, словно происходит нечто невероятно увлекательное, и он, вздохнув, поднимается. — Хочешь — оставайся послушать, — он залпом допивает свою стопку. — А вообще, если что, я здесь обычно по четвергам. Юнги провожает его взглядом до сцены и уже начинает двигаться к выходу, когда образовавшаяся на несколько секунд тишина и легкий шум вновь привлекают его внимание к ней. Он поворачивается в сторону сцены ровно в тот момент, когда звучат первые аккорды и (почти) знакомый Юнги подносит микрофон ко рту. Зал шумит, и Намджун улыбается, словно только и живет ради этих моментов на сцене, а Юнги умирает с каждой строчкой, потому что слишком грубо, агрессивно, и такого количества мата, прозвучавшего за эти несколько минут, он за всю свою жизнь не слышал. Он испуганно зависает на несколько секунд, когда музыка заканчивается и на сцену выходит какая-то группа, и, придя в себя, мчится к выходу. Улица встречает его прохладным вечером, и Юнги бежит всю дорогу до гимназии, практически не останавливаясь, потому что боится, что сама атмосфера того места может его догнать, въесться под кожу и остаться внутри. Он игнорирует хихикающих одноклассников, спрашивающих, понравилось ли ему, и запирается в душе. Он не меньше вечности трется мочалкой и останавливается только тогда, когда кожа краснеет и начинает болеть. Юнги не понимает, почему с ним так поступили. Почему одноклассники обманули его и теперь смеются, почему заставили его это пережить и почему теперь говорят, что не расскажут о том, что он нарушил правила, запрещающие бывать в подобных местах, если он промолчит об их участии, о том, что они ему солгали, и будет делать за них домашнюю работу весь следующий месяц. Юнги разбит и очернен, и запах алкоголя и сигарет до сих пор преследует его, а голос Намджуна раздается в голове. Юнги молится Богу и просит о прощении и милости и засыпает в слезах, надеясь, что завтра будет лучше. Юнги уверен, что внутри умирает.

***

Юнги сообщает преподавателям о случившемся и смиренно ожидает официального наказания, вместо которого получает слова о том, что, рассказав о ситуации, поступил правильно, и неофициальную ненависть одноклассников. Он молится в два раза усерднее, играет на пианино и, как обычно, отлично учится, пока из окна класса не замечает знакомую черную куртку с белой надписью. Намджун курит у забора гимназии, и Юнги в ужасе отходит от окна. Он набирается храбрости выглянуть в окно только через два урока, надеясь, что Намджун или ушел, или вообще ждал не его, но видит всю ту же фигуру у забора, смотрящую как раз на окно Юнги. Намджун машет ему рукой и просит, очевидно, спуститься, и Юнги выходит на улицу во время перемены с четким желанием сказать Намджуну уходить. — Привет, — Намджун тушит сигарету об открытое запястье и выкидывает ее в стоящую рядом мусорку. — Привет, — Юнги хмурится и выжидающе смотрит, надеясь на объяснения, которых так и не получает. — Что ты здесь делаешь? — Мне стало любопытно, почему ты больше не приходишь. Вот решил спросить, — Намджун легкомысленно пожимает плечами, словно целыми днями только и делает, что ходит ко всяким едва знакомым несовершеннолетним школьникам, о которых разве что имя знает, и, предупреждая вопрос Юнги, поясняет: — у тебя эмблема школы на жилетке была. — Потому что это ужасное место! — Юнги игнорирует элементарное объяснение Намджуна и мысленно спрашивает у себя, как умудрился сам до него не догадаться. — Я-я больше ни за что… — Что же там такого ужасного? — у Намджуна на лице смесь любопытства, удивления и интереса, и он цепляется пальцами за забор, опираясь на него. У Юнги слова не находятся, потому что эта атмосфера вновь выползает откуда-то и захватывает его, и он почти слышит громкую музыку и чувствует руку, схватившую жилетку, и перед ним те же танцующие люди, и Юнги трет глаза руками, шепча молитву, и глубоко дышит, восстанавливая дыхание. Намджун внимательно за этим наблюдает и даже как-то теряется немного. — Ты в порядке? — он вытаскивает сигарету из упаковки и, задумавшись, кладет обратно: Юнги не примет. — Извини. Тебе пора, наверное. Юнги смотрит на него и понять не может. Намджун странный и грязный, но уже смирившийся с этим, и Юнги надеется, что больше его не увидит, хотя почему-то почти уверен, что Намджун появится и завтра. Он пытается выговорить «Не приходи, пожалуйста», но Намджун, как будто почувствовав, уже исчезает за поворотом с сигаретами в руках. Юнги возвращается в класс за минуту до звонка и говорит себе, что на этом все закончилось. Он сделал ошибку, и теперь пора жить дальше. Намджун не придет, а если и придет, Юнги не выйдет. Юнги скажет учителям, настоятелям — да кому угодно — но больше не увидит Намджуна. Ни за что.

***

Намджун не появляется больше недели, и Юнги счастлив настолько, насколько возможно быть счастливым. Все становится прежним, разве что одноклассники продолжают пытаться его задеть, и он не совсем понимает причину: они же сами виноваты. Он выходит за несколько часов до заката из общежития с фотоаппаратом на привычную субботнюю прогулку и гуляет по окрестностям, наблюдая за октябрьской погодой и делая снимки всего, что его окружает. Он любит фотографию, любит снимать, что видит, любит оставлять воспоминания о том, что когда-то было и скорее всего никогда не повторится. Он доходит до почты, когда над дорогой, разделяющей поезда и жилые дома, видит красный шар горящего солнца на практически белом небе, словно извержение вулкана, которое когда-то едва не погребло минойскую цивилизацию. Камера висит на шее, и Юнги ищет более удобное место для съемки, чтобы машины не загораживали небо, и бежит со всех ног через дома, чтобы успеть, запечатлеть, запомнить, сделать своим. Он чуть не плачет, когда солнце скрывается за машинами, когда он понимает, что бежит зря: он опоздал, потерял закат, который больше не вернется, и останавливается, чтобы отдышаться и закрывает глаза, по-прежнему видя ярко-красное солнце, теперь горящее разве что у него в памяти, выжженное на обратной стороне век и в сердце, и знает, что такое бывает только раз. Он возвращается в общежитие, разочарованный и очарованный, и видит Намджуна, курящего у магазина недалеко от гимназии и, кажется, еще его не заметившего, и меняет направление, идя прямо к нему. Вид у Юнги, должно быть, странный: запыхавшийся, едва не разрыдавшийся, до ужаса счастливый с фотоаппаратом на шее, он и смотрит как-то по-другому, и Намджун удивленно спрашивает, все ли в порядке. У Юнги на такой вопрос ответа нет, и он пытается объяснить, что только что увидел, и Намджун слушает внимательно, наблюдая за тем, как по мере рассказа меняется лицо Юнги, потому что он, Юнги, восхищается закатами, влюблен в них, не может без них. Юнги прислоняется к стене магазина и смотрит на небо, зная, что должен возвращаться, но уходить совсем не хочется. Конец октября, и еще не так холодно, и курящий Намджун удивительно точно вписывается в эту картину, словно был создан для осенних вечеров, когда небо темнеет, и листья деревьев исчезают в темноте, и можно постараться разглядеть узоры на небе, оставленные никем и не для кого, и Юнги кажется все таким правильным, словно мир вокруг стал, каким должен быть. — Держи, — Намджун лезет в рюкзак и, достав потрепанную книжку, протягивает ее Юнги. Юнги принимает ее, даже не читая названия, и смотрит на Намджуна, словно по-новому, потому что вот он, Намджун, в его чистом мире такой же, как и был, — грязный — и почему-то эта противоречивость совершенно не кажется Юнги странной. Намджун опять прощается первым и, махнув на прощание, исчезает в темноте, а Юнги возвращается в свою комнату и, сев на кровать, читает название книги. «Посторонний».

***

Юнги встает рано, задолго до начала занятий, и читает книгу, одолженную Намджуном. Ему не нравится главный герой, он не видит ни одной причины ему симпатизировать, но почему-то на последних страницах, на строках, где он впервые кажется Юнги человеком, Юнги понимает, что плачет. Он осознает это случайно, когда фраза «На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново. Никто, никто не имел права плакать над ней» расплывается из-за упавших на нее слез, и Юнги пытается смахнуть их, но получается только хуже, и он не может остановиться, и бумага мокнет. Он плачет над человеком, так долго бывшим равнодушным, над грешником, нераскаявшимся убийцей, плачет, захлебывается слезами и даже сам не может объяснить причину. Юнги больно, словно это его казнь, и слова, брошенные священнику, стоят перед глазами, и он встает и смотрит в окно на небо малинового цвета, растворяющееся за домами и осенними листьями, на пролетающих одиноких птиц, теряющихся уже в нежно-персиковом цвете облаков. Небо переходит из розового в оранжевый, насыщенный и яркий, словно где-то вдалеке пожар, и Юнги кажется, что это он горит. Что все внутри горит, полыхает, рвется на свободу, как восходящее солнце и желание жить.

***

Юнги возвращает Намджуну книгу не сразу, а где-то после второго прочтения в середине ноября, когда резко холодает и его прогулки, уже переросшие в тайные прогулки с Намджуном, ограничивается директором из-за погоды и беспокойства за здоровье Юнги. В полупустом троллейбусе тепло горят лампы и уютно, а Юнги в окно смотрит, надеясь поймать рассвет взглядом. Небо по-прежнему синее, и Юнги подгоняет его мысленно: «Пожалуйста, пожалуйста». Рассвет настигает его уже с Намджуном, когда они идут и разговаривают, и Намджун все пытается Юнги понять и задает миллион вопросов, на которые Юнги так и не знает ответов. — Почему ты веришь в бога? Юнги замирает на секунду, недоуменно уставившись на Намджуна. Разве можно как-то иначе? Разве он может в Него не верить? — Можешь, — просто говорит Намджун, переводя взгляд с солнца на удивленного Юнги. — Тебя никто не заставляет в него верить. По крайней мере, за исключением твоей гимназии. Подумай об этом, ладно? Юнги кивает, но разговор дальше все равно как-то не клеится, потому что Юнги не знает, что говорить: в своей вере он никогда не сомневался, а Намджун заставляет его сомневаться во всем. Юнги до сих пор не понимает, почему не обрывает с ним связь. Ему бы от Намджуна держаться подальше, избегать всеми способами, а он тянется к нему и не может себя одернуть. Декабрь и январь Юнги проходят в учебе, школьных проектах, подготовке к праздникам и Намджуне. Он знает, что Намджуна не изменить, не вернуть к Богу и не сделать вновь чистым, но Юнги бы и пытаться не стал. Не стал бы и пытаться Намджуна менять, потому что занятие это бесполезное и ненужное. Как-то он спрашивает Намджуна, почему тот с ним общается, и получает в ответ простое «Нравится». Юнги даже не пытается гадать, что Намджуну нравится: смотреть, как меняется и рушится Юнги, или быть этому причиной, а сигарету спустя получает «Ты нравишься».

***

Намджун сидит на краю кровати с сигаретой в руках, и Юнги, вжавшись в спинку кровати, смотрит на него и не знает, что сказать. Намджун без футболки, в одних боксерах, а Юнги в кофте и брюках прячется. Ему страшно и некомфортно, а Намджун, кажется, совершенно равнодушен. Он курит и даже в сторону Юнги не смотрит, хотя на самом деле просто не хочет в сторону Юнги дымить. Юнги пялится на намджунову спину и зачем-то руку к ней тянет, но слишком далеко, и он не может дотянуться. Намджун оборачивается и подается назад, опираясь о кровать локтем, так, что рука Юнги касается его волос, ерошит их и в них же теряется. Юнги поправляет впервые за последнее время свободные от геля пряди и почему-то дышит тяжело. С Намджуном тяжело. Юнги все еще боится, куда Намджун может его привести, и вместе с тем готов упасть в (несуществующий?) ад, чтобы остаться с ним. Юнги заворожен, подчинен и даже не пытается рваться на свободу. Намджун — воплощение всего, что Юнги всю жизнь избегал и во что теперь влюблен. Ему нужен Намджун больше воздуха, и Юнги по-настоящему боится, потому что Намджун — его бог, его зависимость, его религия, от которой тот призывал избавиться. Намджун в богов не верит, а Юнги делает его своим богом. Реальным, существующим — Юнги почти уверен. Узнай, Намджун бы нахер послал за такое, заявив, что он всего лишь человек, и Юнги молча смотрит на него, боясь и восхищаясь, потому что его демон — его бог. Намджун протягивает сигарету, и Юнги принимает, не задумываясь — почти свыкся с тем, что уже падает — и затягивается. Ощущения неприятные — Юнги выдыхает — и невпечатляющие, разочаровывающие. Он возвращает сигарету, и Намджун фыркает. Затягивается сам, приближается и выдыхает Юнги прямо в приоткрытые губы, и Юнги тянется к нему, замирая, словно древнегреческая статуя. Намджун — его личный Рим, который захватит его непременно, поглотит, пока не разрушится сам. Пока кожа окончательно не прожжется от затушенных о нее сигарет и пока вражда с самим собой не приведет его к концу. Это с виду Намджун сильный, как империя, захватившая мир, но Юнги знает, что империя сама разрывает себя на части. Юнги позволяет Намджуну стягивать с себя кофту, рубашку, целовать ключицы и губы и тихо стонет, когда Намджун расстегивает ремень его брюк и касается члена. Юнги знает, сейчас или никогда, и позволяет себе отдать прошлую жизнь ради мимолетного «сейчас». Империя разрывает себя на части, пока не падает окончательно, и Юнги падет вместе с ней.

***

Школа встречает Юнги белоснежной чистотой стен, кафеля, его простыней и рубашек. Юнги окружает все белое, и даже за окном — февральский снег, укутывающий территорию гимназии, а Юнги мыслями в темной намджуновой спальне, где горит одна настольная лампа на подоконнике или вообще ничего. Простыни у Намджуна на удивление белые, с дурацкими малиновыми цветами (красивыми на самом деле), приятные — совсем не такие, как белые простыни Юнги, которые хочется сжечь (лишь бы не спать на них). Юнги потерялся на тех мягких простынях, и ему не место на этих жестких. Он потерял свое право быть здесь, давно еще потерял: наверное, когда впервые Намджуна увидел, когда чувствовал, что это плохо закончится. У Юнги распухшие губы, которые Намджун постоянно целует, и он ни строчки молитвы произнести не может, потому что уже и не знает, во что он верит и чего просит. Юнги пал. Дальше — в ад разве что, если такой имеется, а он даже раскаяния как такого не чувствует, потому что ему понравилось. По-настоящему понравилось.

***

Следующие несколько дней Юнги сдает экзамены, завершающие второй семестр и в принципе все обучение, слушает прощальные слова преподавателей и директора гимназии о том, какой он, Юнги, действительно светлый и верующий человек, получает рекомендации для поступления в лучшие теологические вузы и аттестат и ненавидит себя внутри. Он закидывает немногочисленные вещи и документы в рюкзак и бежит. Калитку закрывают на ночь, и Юнги, перекинув рюкзак, перелезает через забор с половиной сбережений в кармане и фотоаппаратом на шее, в чехле которого хранится другая половина. Ему плевать, видит ли его кто-нибудь или пытается догнать — плевать, потому что он сюда больше не вернется. Никогда. Юнги не знает, куда он идет. Вернее, знает, но боится, и, видимо, вид у него настолько жалкий, что первые попавшиеся люди — группа девушек на пару лет старше его — выслушав его просьбу, заходят в ближайший магазин и появляются через пару минут с несколькими бутылками пива. Они протягивают ему сдачу, и одна из них обнимает Юнги почему-то крепко-крепко, словно они невероятно близки, и просит быть осторожнее. Юнги сидит на бордюре около клуба, где по гребанным четвергам зависает Намджун, и заливается алкоголем и, кажется, слезами, и даже неважно, кажется или нет. А потом Юнги тащит Намджун. С тихим «блять, Юнги!» стягивает фотоаппарат с шеи, чтобы не разбился, и, закинув его в рюкзак, помогает подняться. Он аккуратно держит Юнги за талию, а Юнги чуть не падает раз пятьсот, пока не оказывается у Намджуна дома, и абсолютно теряет из памяти, что происходит потом до того момента, как обнаруживает себя, сидящего перед Намджуном на кровати и плачущего, уткнувшись в его плечо. Намджун все понимает. Знает, сколько Юнги боролся с собой, пытаясь оставаться никому — даже ему самому — не нужным идеалом, пытаясь подавлять себя: свои мысли, желания, чувства — и слезы Юнги — слезы об ушедшем прошлом, которое не будет ничего значить уже утром, и Намджун треплет его по волосам, зная, что на самом деле Юнги не пал — Юнги очнулся.

***

Юнги просыпается в намджуновой кровати, чувствуя себя так, что хуже — только умереть, и несколько минут просто сонно смотрит на Намджуна, сидящего на кровати, забравшись на нее с ногами, к нему спиной, вероятно, с книгой в руках (Юнги слышит шорох бумаги), и приподнимается, лишь когда понимает, что лежать больше не может. Намджун оборачивается на шум и вздохи Юнги, у которого мир от резкого подъема кружится, и спрашивает свое дурацкое «Ты в порядке?», как обычно, остающееся без ответа. Юнги с траурным видом падает обратно на кровать, жалея, что вообще проснулся, и Намджун тихо смеется. Он кидает Юнги бутылку воды, сообщает, что еда — на кухне, а Юнги может валяться здесь хоть целый день, и возвращается к книге. Юнги опустошает полбутылки, торчит полчаса в ванной, отвоевывает у Намджуна ноутбук, на котором включает фильм, про который Намджун недавно говорил, и поселяется на кровати. Намджун перебирается на пол напротив постели и читает, прислонившись спиной к шкафу. Минут через двадцать он встает, и идет на кухню, откуда притаскивает Юнги пачку чипсов, и кидает ее на кровать. Он смотрит, как Юнги жует чипсы, и в итоге, сообщая, что у него тут вообще-то не притон и не столовая, пропадает минут на пятнадцать на кухне, и возвращается с тарелкой криво нарезанных бутербродов и порезанным пальцем. Он плюхается на кровать к Юнги и честно забирает половину бутербродов. Юнги благодарит, жует и улыбается, потому что наконец понимает простейшую вещь. В утреннем свете, пробивающемся сквозь темноту намджуновой комнаты, на белоснежных простынях, на которые падает кровь с порезанного пальца, в шуме фильма, возвещающего на всю квартиру, что «we must get home, we must get home again», он видит растрепанного и сонного Намджуна, все еще немного обеспокоенного и напуганного вчерашними событиями, и понимает, что глубоко ошибался. Намджун не демон и не бог. Намджун — просто человек. Как и он, Юнги, сам.