Верни

Шерил ломает бордовый стержень помады, оставляющий свой чернильный цвет на полных губах, когда ей докладывают испуганным шепотком, что Арчи перевели в основной состав. Ей в любое время все равно на Эндрюса, у которого не сложилось даже родиться с благородным медным оттенком рыжины, как у нее самой - тем более сейчас, тем более в женском туалете. Но отчего-то Блоссом звонко защелкивает ненужный теперь остаток диоровской дороговизны и отправляет его в урну чуть более раздраженно, чем всегда; сплетницы за ее нездорово ровной спиной дружно вздрагивают, переглядываясь. - Ведите, - елейно и латентно-опасно приказывает им Шерил, посылая собственному безукоризненному отражению акулий оскал улыбки. Она выдаст Арчи счет, за чей он попал в элиту футбольной команды. На поле мисс Блоссом производит фурор - собственно, как и везде, где она появляется. Острые каблуки проглатываются влажной с утра землей, но Шерил продолжает улыбаться и идти; бледная рука отодвигает рыжий водопад волос, пока ресницы едва трепещут - высматривая дорогу, настоящие королевы продолжают выглядеть великолепно. - Арчи, - улыбка дежурной привычкой выдавливается обновленной и потерянной теперь краской; за ней вьются две верные приспешницы - одни из трех десятков добровольных рабынь. Эндрюс замечает ее еще с другой части внутреннего кольца, островка свежескошенного газона, отобранного у беспринципно пожирающего все асфальта; но он вскидывает все равно брови вверх и округляет смешно глаза - клоунское удивление определенно выведет ее из себя, пускай лед напускного равнодушия ни разу не подтаял. - Пришла поздравить меня? Он комкает в руках - холоднее, чем ему кажется - причину ее визита. - Знаешь, Арчи, твое имя... - она улыбается, отправляя не взгляд - метко заточенные осколки застывшей навсегда в ней смертельной воды. - У меня в детстве была собака, рыжий ротвейлер, с такой кличкой. Эндрюс давится самоуверенной ухмылкой, когда слышит першение смеха за ней; серьезность затмевает солнце радости, и Шерил в какой-то миг думает, что ей так нравится чуть больше - если бы она была вольна выбирать, конечно. - Так зачем? - на улице сыро; в душе отмокают неприятные проблемы. Блоссом моргает с томной медлительностью, поворачивая едва голову - условный знак исчезнуть подобострастным теням; даже ветер боится трогать идеальную укладку, но Арчи все-таки касается взглядом мягких волн. - Это тебе не принадлежит, - меняется градус тона - у Эндрюса скользит по позвоночнику змея незаслуженного стыда. Он сжимает губы, останавливая моторику пальцев. У Шерил под натиском внутренних катаклизмов разламывается оболочка Антарктиды; она приковывается взглядом к футболке с родным номером, и Арчи при желании может почувствовать натяжение сплошной цепи. - Не принадлежало, - он старается сказать это мягче, но Блоссом все-таки вздрагивает, посылая в него очередные колья злобы. Оспорить, заверить, заявить права на свою вещь, перечисляя марки дезодорантов и парфюмов - Шерил дарила их по поводу и без; не допустить страшную мысль, что и эти запахи унесли потоки времени. - Верни, - шепчет она, но слова он считывает скорее с ее губ, чем слыша в действительности; под помадой кровь отхлынула, готов поклясться. - Её? - Арчи знает, ч т о в этой футболке. Чувствует по наитию у воротника отпоротую бирку с именем, ощущает мифическое тепло, без которого Блоссом и вправду замерзнет. Шерил сжимает веки до пляшущих импрессионистических кругов; когда поднимает их, то смотрит на Арчи с растопленным, вязким вопросом в глазах. На его лице - ни грамма понимания. Блоссом думает зло и отчаянно: всё верни. Футболку. Джейсона. Меня.