Fire and whispers

Кому оно нужно, если ты лето в конце декабря. (с)

Небо над городом серое. Ёнхо отнимает от него взгляд, цепляя рефлекторно браслет часов на левой кисти тонкими пальцами: остывший металл холодом лижет кожу, на циферблате стрелки показывают без четверти четырнадцать – он безбожно опаздывает. Время - не его лучший друг. Уличная прохлада ползет под полы удлиненного, но совсем не греющего пальто, а тонкий джемпер ничуть не делает ситуацию лучше. Как там было? "Мода впереди сезона"? Кому, как не ему, знать об этом не понаслышке. Линию губ рассекает кривая усмешка. Он идет по одной из оживленных улиц центра, а когда в движущейся навстречу толпе мелькает светлая макушка, Енхо невольно замирает, спотыкаясь на середине собственных размышлений, и старательно разглядывает лицо идущего впереди парня в попытке увидеть знакомые черты. И, ожидаемо, не узнает – тот оказывается (даже не азиатом) европейцем. Выдыхает, не до конца, правда, определяя, выдох облегчения ли это или разочарования. В каждом из городов, где они по стечению обстоятельств могут оказаться одновременно, намеренно не звонить с просьбой о встрече, а скидывать на случай, снимая с себя тем самым всю ответственность. Так проще. Ёнхо встречает его полтора года назад. В том же здании, где часом раньше проходил показ, в котором они оба участвовали - он видит только сгорбленную фигуру, светлый затылок, склонившийся над унитазом в попытке выблевать сейчас все свои внутренности, кажется; но безошибочно узнает в несчастном одного из манекенщиков, с которыми виделся в общей гримерной за кулисами подиума перед показом. Столько раз Ёнхо за свою карьеру становился случайным свидетелем подобной картины, что она перестала вызывать у него любые раздражающие чувства, будь то отвращение, брезгливость или еще что. Осталось только сочувствие ко всем этим мальчикам-девочкам однодневкам, которых просто вовремя заметили и втащили в эту индустрию и которые предчувствуют свое подходящее к концу время, но отчаянно продолжают цепляться тоненькими белыми ручками за тот единственный дарованный им шанс, пытаясь оттянуть время забытья любыми способами. В итоге никто не будет в ответе за чужие сломанные жизни и искалеченное здоровье. Сам-то Ёнхо прекрасно осознает, что незамеимых манекенщиков нет, они все тут не больше чем вешалки для дорогой одежды, а мода на лица и тела так же быстротечна, как на все остальные вещи в этом мире. И изначально глупо было бы видеть в этой карьере смысл своего существования, если по ее завершении хочешь иметь все еще здоровую хотя бы психику. Ёнхо занимается этим, пока на его лицо есть спрос, и когда двери всех кастингов будут закрываться перед его носом, он просто развернется и уйдет без каких-либо сожалений, найдет себе другое занятие в жизни. Почему же тогда эти дети (хотя они не всегда младше Ёнхо, но из-за их неразумности и слепоты именно такое впечатление создают) не могут так же? Стерильность белого кафеля туалетной комнаты в сумме с холодным освещением энергосберегающих ламп выедает глаза. Худая рука парня острым локтем упирается в бортик унитаза, придерживая спадающую на глаза челку, а пальцы другой до светлых пятен, идущих от пластинок ногтей, с силой сжимают белый фаянс. Напряженные плечи, обтянутые тканью белой рубашки, содрогаются от спазмов. Он никак не реагирует на чужое присутствие, даже не пытается замаскировать свои действия под что-то другое: смущение и стыд - это самое первое, что индустрия моды требует от тебя отправить в урну – а ломать комедию ни к чему, если итак все понятно. Ёнхо с секунду думает о том, чтобы поскорее уйти и забыть, как бывало уже много раз до, но что-то не отпускает, заставляя оставаться здесь. Это его не касается, но он все равно делает пару шагов вперед и присаживается на корточки аккурат напротив чужого склоненного профиля. - Будет тебе, - говорит и кладет ладонь тому меж острых лопаток, проступающих под белой тканью, круговым движением гладит его спину, разгоняя тем самым по телу тепло. И откуда только в нем взялась эта ласка? Парень стирает ниточку слюны из уголка губ тыльной стороной ладони – Ёнхо даже не думает кривиться. - Каждый раз, каждый гребаный раз, когда я становлюсь свидетелем чужого отказа, начинаю бояться однажды столкнуться с этим лично. И Ёнхо вдруг все понимает – почему этот парень сидит здесь, выблевывая и без того наверняка скудный завтрак, почему сам он не ушел отсюда сразу. В том числе, почему запомнил парня из сегодняшней толпы безликих манекенщиков и узнал его. Он притягивает того к себе, заключая в объятия, и они так сидят в течении еще какого-то времени. Тишину между ними нарушают только редкие капли воды, срывающиеся из плохо закрученного крана и разбивающиеся об металлический слив умывальника. - Чертовски хочу напиться. Только не на голодный желудок, - хочет возразить Ёнхо, но вовремя прикусывает язык. Хансоль – так его зовут – не говорит прямо, но в тоне прячет просьбу составить компанию. Ёнхо понимает, что у него нет выбора. Он ждет Хансоля, пока тот приводит себя в порядок у раковины. В их распоряжении вся ночь и круглосуточные маркеты Лондона. Улица встречает порывом прохладного ветра в лицо – бывшая идеальной укладка Хансоля оказалась безнадежно испорченной еще в уборной, и выпавшие из залаченной прически пряди челки сейчас лезут ему в глаза. Они покупают две бутылки шампанского, но одну открывают прямо по пути к отелю, в котором остановился Ёнхо. Алкоголь шипит и пенится, когда срывается пробка, и проливается через горлышко бутылки, пачкая липким пальцы и немного одежду. Ёнхо чертыхается, вытягивая руку с бутылкой в пустоту улицы – с той на асфальт все еще лениво стекает пена. Хансоль начинает смеяться. Не во весь голос, а тихо, с осторожностью, словно вообще впервые пробует, каково это, и склоняет к плечу голову. Они уже порядком захмелевшие, когда добираются до здания отеля – точнее, пьян Хансоль, а Ёнхо становится расслабленным. И позволяет себе блажь в виде своей руки на его талии. Хансоль не пытается вывернуться, но это не значит ровным счетом ничего. Девушка с ресепшена при их появлении в холле не проявляет к ним никакого интереса, кроме чисто профессионального, узнавая в Ёнхо постояльца. Здоровается кивком головы и возвращается к заполнению каких-то бумаг. Они заходят в кабину лифта, и Ёнхо следит взглядом за поочередно загорающимися красным кнопками, сбиваясь между третьим и четверным этажами, когда Хансоль выворачивается из-под его руки, чтобы облокотиться о зеркальную стену и притянуть к себе. Он целует первым, на его губах горчит шампанское и мятная жвачка. Ёнхо перехватывает инициативу, вжимая Хансоля в зеркало и протискивая меж его бедер ногу – тот выгибается и тихонько выдыхает сквозь поцелуй, когда ощущает давление на пах. Мысли – густое желе. Из последних здравых только та, в которой Ёнхо дает себе установку не заходить дальше, пока двери его номера не захлопнутся за их спинами. - Это случится однажды и больше никогда не повторится, - говорит Ёнхо севшим от возбуждения голосом и уже знает, что слова его лживы: это случится однажды и больше никогда не закончится. Хансоль, выражая смирение, смыкает веки – дрожащие тени ресниц ложатся на кожу под глазами – и обречено обнимает Ёнхо, пока тот неторопливо в него входит. Когда Хансоль касается чужих губ своими, Енхо становится неуправляем, невыносим. Хансолю так нравится. Отправная точка безумия - то, что из случайного пьяного секса перерастает в связь. Не ту, которая «и жили они долго и счастливо», а в нечто болезненное, рассекаемое расстоянием и обстоятельствами. И как бы Ёнхо ни старается мыслить холодно, отчужденно, не желая признавать очевидного, стоит ему увидеть Хансоля, как самообладание трещит по швам: как все те дорогие рубашки на Хансоле, когда Ёнхо тянет неоправданно сильно и нити лопаются под его пальцами, пуговицы отрываются и со стуком летят на пол. Хансоль заливается хохотом, запрокидывая голову назад, открывая рельефную шею и под кожей двигающийся кадык. Уязвимое место, которое Ёнхо непременно хочется укусить. Номер отеля в Торонто - в серых тонах, безликий минимализм и выедающий глаза порядок. Холод шелковых простыней. И игры с ночью наперегонки, чтобы успеть согреть их теплом своих тел прежде, чем над городом начнет заниматься рассвет. Кожа Хансоля на вкус – слаще некуда, Ёнхо не может насытиться, сколько бы ни целовал. Он ведет влажную дорожку по коже от ключиц до тазовой косточки и не может отказать себе в удовольствии оставить пару укусов. Брюшные мышцы Хансоля то напрягаются, то расслабляются – в зависимости частоты вдохов и выдохов, которые являются реакцией на касания. Он мягкий и кроткий даже в постели - и бесконечно зависимый. Собственник, долгое время дремавший внутри Ёнхо, удовлетворенно урчит. Каждый раз – на грани инстинктов, без тени здравого смысла. Ёнхо любит оставлять на коже Хансоля свои отметины, будь то синяки от пальцев на бедрах или алеющие розово-фиолетовым на бледном полотне коже следы поцелуев. До черта эстетично. Фетишистом Ёнхо прежде не был, но теперь превращается в самого конченого. Хансоль никогда не стонет в голос, но Ёнхо все равно знает, когда ему хорошо – посредством горячих едва слышимых выдохов, срывающихся с губ, и того, насколько отзывчиво бывает его тело в ответ на ласки. Иногда они в одно время оказываются в одном месте, но так и не пересекаются друг с другом. А в другой раз это случилось прямо в аэропорту. Ёнхо зажал ладонью рот Хансоля, пока трахал его пальцами в кабинке туалета. Собственное болезненное напряжение давило в ширинку узких джинс. Самолет Ёнхо должен был отправляться через двадцать минут, и ему еще никогда так не хотелось, чтобы время перестало существовать, потому что зажмуренное лицо Хансоля, получающего от его действий удовольствие, было как никогда прекрасным. Собственная ладонь уже саднила от того, с какой силой тот сжимал меж зуб кожу. Всего лишь однажды это происходит на их общей родине, в Сеуле. Дом навевает меланхолию, вселяет чувство одиночества, которое становится более отчетливым. Ёнхо впервые не полагается на случай, а сам связывается с Хансолем. Желания бронировать номер в отеле нет, он без лишних колебаний скидывает месседжем свой адрес. Хочется добавить, что он ужасно соскучился, но вместо этого получается только «смертельная скука». Ответа он не получает, но знает наверняка, что Хансоль приедет. Не может не. В конце-концов, это обоюдная одержимость, он давно это понял. Ожидание превращается в пытку, но стоит раздаться дверному звонку, Енхо (он ни за что не признал бы, что считал минуты с момента отправки сообщения) срывается с места и торопится открыть. Как будто если не успеет, снаружи может никого не оказаться. Поза Хансоля расслаблена, и уходить он, кажется, никуда не собирается, не в ближайшие несколько часов. У него в руках букет (хотя букетом это не назвать – мелкие белые бутончики, множество их, на тонких жестких стеблях, такие обычно добавляют в композиции, а не приносят отдельно), и видимо во взгляде Ёнхо мелькает что-то такое, потому что Хансоль пожимает плечами: - Я хотел купить вина, - говорит, - но поблизости оказался только цветочный, а идти с пустыми руками в гости как-то… Этот жест – хуже всех признаний, настолько он честный. Ёнхо почти ломает. А еще он, вероятно, засмеялся бы от комичности ситуации, если бы не был настолько взволнован, что это почти не укрыть от взгляда чужих внимательных глаз. На Хансоле оливкового оттенка пиджак, Ёнхо впивается пальцами в жесткую ткань, скрывая за этим жестом нервозную дрожь рук, за лацканы втягивая того внутрь квартиры. Дверь кое-как оказывается закрыта. К черту прелюдии, губы у Хансоля сухие и горячие, жадные; Ёнхо зеркалит его эмоции. Он не дает ему ступить и шагу дальше, утягивает за собой вниз и берет прямо на полу собственной прихожей. Потом, позже, они все же перемещаются в постель, собирая по пути своими телами все встреченные косяки. Каждый удар вышибает из легких воздух, но в действительности дышать мешает осознание, что наконец можно под пальцами ощутить мягкость хансолевой кожи. Его хочется касаться всегда, вечность. Каждый раз секс с Хансолем как отдельный вид искусства, и Ёнхо даже не преувеличивает. Гибкое и пластичное тело под ним напряжено. Белый хлопок простыни липнет ко взмокшей спине Хансоля, пока Ёнхо медленно, растягивая удовольствие, берет его во второй раз. Хансоль цепляет нависшего сверху Ёнхо за шею – рука немного скользит по ней, влажной от пота, и ему приходится схватиться еще крепче, почти что сдавливая чужое горло пальцами – притягивая его к себе настолько близко, что меж их тел не остается никакого физического расстояния, кажется, даже воздуху негде просочиться. Хансоль сокращает расстояние между ними, но не преодолевает дистанцию, исчисляемую километрами дорог от города к городу и сотней непроизнесенных друг другу слов. Над городом занимается рассвет, розовая полоса света ползет от горизонта по небу выше, Ёнхо отворачивается от окна и натыкается на взгляд Хансоля. - Твои волосы, они отрасли, - замечает тот. И тянется, чтобы потрогать. Ёнхо жмурится и ластится под его рукой, но его губ так и не касается улыбка. - Знаешь, - снова начинает Хансоль, - если ты попросишь меня никуда не уходить, я останусь. Ёнхо не просит. Не потому что ему это не нужно, а потому что так нужно Хансолю.