Международный аэропорт

      Дольше, чем «Почту России», можно ждать только «Аэрофлот». Как иначе объяснить тот факт, что самолет, должный вылететь в Гамбург в половину одиннадцатого утра, оторвался от взлетно-посадочной полосы только в половине третьего дня и появился в чертогах воздушного пространства Германии с опозданием на четыре часа.       В общем-то, безоблачное небо Гамбурга не предвещало ничего ужасного для пилотов, выполняющих свои рейсы, как это делают водители автобусов или маршруток. Разве что у них был бонус в качестве автопилота и пересчитывать монетки в процессе движения было гораздо легче. Надо сказать, что иногда такие мысли возникали и у пилотов. Разумеется российских, так как иностранные граждане, увы, не были знакомы с таким чудом научной мысли, как маршрутка.       Аэрофлотовский ИЛ-86 спокойно лег на крыло, заходя на предпосадочный вираж, а вот обоих пилотов, управляющих воздушным судном, назвать спокойными язык не поворачивался. Командир экипажа о чем-то матерился сквозь зубы, поглядывая на приборы, второй пилот сочувственно кивал, а бригадир стюардесс, поправив явно большую для узкой блузочки грудь, ушла подготавливать пассажиров к посадке.       — Садиться надо, — продолжал ворчать командир экипажа воздушного судна и пилот международного класса (конечно, по началу все сопротивлялись тому, что он таковым стал, однако вскоре смирились) Иван Брагинский. — А то топлива много уйдет. Итак наебались с этими «уважаемыми людьми» перед взлетом.       Люди на понтах вообще вещь не из приятных, особенно когда они, потеряв собачку в аэропорте, задерживают весь рейс на долбанных четыре часа, угрожая всем и каждому из персонала аэропорта и авиакомпании в частности. Хотя, казалось бы, причем тут авиакомпания.       Второй пилот, Николай Арловский, лишь все также кивал, явно погруженный в свои мысли, и угрюмо смотрел перед собой. Послышался странный крик, что, судя по всему, принадлежал одной из стюардесс, а затем ответный явно не совсем трезвый крик пассажира, заявляющего что-то про то, что его притесняют и нарушают его гражданское право на свободу передвижения.       Николай обернулся, чтобы удостовериться в своих умозаключениях, и так оно и оказалось: Олечка просто забыла закрыть за собой дверь, поэтому странные крики и были слышны в пилотской кабине. Хотя обычно даже аплодисменты, звучащие при каждой посадке — ну как же тут не похлопать, что целыми-невредимыми долетели, — были совершенно не слышны из-за шумоизоляции.       Пожав плечами (ничего, с Олечкой обычно летала ее сестра, Наташа, она точно справится с любым буйным пассажиром), второй пилот, видя настроение командира, связался с диспетчером и попросил разрешения на посадку.       «„Борт SU125“, сейчас не ваша очередь. Зайдите на второй круг», — послышался в наушниках голос диспетчера, не выражавший ничего кроме раздражения, усталости и осознания безысходности человеческого бытия.       — Ой, да идите на хуй, — по-русски выматерился Брагинский, не давая своему второму пилоту ответить, а потом добавил, уже на английском, — вижу полосу, иду на снижение.       Брагинский был человек простой: видел посадочную полосу — садился.       И выращивал он подсолнухи на всей логике и доводах диспетчерской, с нескрываемым удовольствием слушая, как служба наземного контроля, грозя всеми карами земными и понимая, что русским все похрен, пытается развести самолеты и пропустить ИЛ. Краем уха услышал, как на соседних частотах Бритиш и Фидекс, ещё не пошедшие на посадку, послушно пошли на второй круг.       Вот и чудненько. Вот и прекрасно. Должно же быть у Ивана хоть что-то хорошее сегодняшним днем. В добропорядочности и неконфликтности европейских коллег сомневаться не приходилось, даром что эти европейские коллеги считали попросту сумасшествием связываться с представителями едва ли не упрямейшей нации. И тем более связываться с ними в воздухе, где любые «телодвижения» могли принести очень большие проблемы с не менее большими последствиями.       «Минуточку!» — раздался голос с частоты Люфтганзы.       Иван лишь сжал зубы. Знакомые, ох знакомые интонации, вызывающие у Брагинского только желание убивать и подрабатывать стоматологом для особо бюджетных клиентов.       «Гилберт, не начинай», — послышался ещё один знакомый голос.       Ну, точно. Братья-немцы. Уж кого-кого, а этих двоих российский пилот узнает из тысячи по словам и по голосу, даже не видя глаз и не высекая образ на сердце ароматами гладиолусов.       «Да чего не начинай! Какого хуя я, немец, на немецком самолете, в родной Германии, должен пропускать грёбаных русских?!»       Ну, все, приехали. То бишь прилетели. Началось.       — Да потому что вы, суки, войну проиграли! — наконец, вспылил и Иван и зачем-то продемонстрировал любимый американский жест, который выражает все отношение человека к происходящему. Хотя Брагинского все равно никто кроме Николая не видел.       Николай хотел что-то добавить, но, услышав, как осекся Люфтганза, промолчал, многозначительно глянув на Ивана.       «Хорошо ещё жидов в воздухе нет», — проворчали с немецкой стороны после явно вынужденной паузы, вызванной неожиданным наездом.       Однако со стороны было прекрасно видно, как самолет Люфтганзы слегка взял вверх и в сторону, уходя на второй круг. Брагинский искренне жалел в этот момент Людвига, так как прекрасно представлял, что сейчас творится в кабине немецкого самолета. Гилберт, резкий и непредсказуемый, как диарея, в словах и жестах не скромничал.       В наушниках что-то зашипело, вероятно, соединение с третьим самолетом, решившим присоединиться к дискуссии.       «Некорректно», — фраза на идеальном английском со стороны Бритиша разила наповал своим спокойствием и джентльменской отчужденностью.       Иван готов был добавить и этому моралисту что-нибудь от себя, чтобы жизнь медом не казалась, а то ишь, сидит там, чаевничает, с ним не делится, умные замечания высказывает, но не успел. Диспетчер, видимо, сдавшись от суровой русской логики, устало произнёс:       «„Борт SU125“, посадку разрешаю. Ветер сто восемьдесят градусов, два метра в секунду».       — Ну хоть не все топливо на разговоры сожгли, и на том «спасибо», — проворчал Иван, на всякий случай  смотря на кнопку автопилота.       Автопилот, по счастью, как ему и было положено, оказался выключен. Русские, конечно, могут всё, но доверять сажать самолет автопилоту не станут даже они. Хотя пару раз Иван по молодости и неопытности и порывался попробовать. Для острых ощущений так сказать. Правда после этого ему доходчиво на пальцах рассказали, куда, как и с какой частотой он пойдёт, если ещё раз такое учудит рядом с начальством. Один раз даже на примере показали: какой-то стажер решил покрасоваться перед невестой и пассажирский лайнер бочкой в небе выкрутил. Благо хоть пассажиров внутри не было. Вылетел потом этот стажер из авиакомпании… не бочкой, но со свистом.       — Шасси выпущены, — сообщил Арловский, сверяясь с приборами и переключая тумблер.       — Механизация: «посадочное положение», — подтвердил Брагинский.       Ольга за спиной в очередной раз начала безуспешные попытки объяснить, что и как надо сейчас делать, однако объяснить хоть что-то пассажирам, половина из которых «страдала» боязнью высоты и самолетов, а потому уже приняла на грудь для храбрости, было очень и очень непросто. В конце концов понадеявшись, что ее услышали, Олечка заняла свое место за ширмой перед кабиной пилотов и пристегнулась ремнями к креслу. Главное в случае чего — она точно останется жива! А потери среди пассажиров это мелочи.       Ну, для бывших военных, которые забывают, что у них за спиной не десантура с парашютами, а двести человеческих душ, которые домой живыми попасть хотят — точно мелочи.       Шасси коснулись посадочной полосы, и воздушное судно слегка тряхнуло. Брагинский уверенно придержал «нос» самолета, не давая ему снова по инерции оторваться от земли, и плавно сбросил скорость. Пока второй пилот убирал закрылки и приводил механизацию в нейтральное положение, командир уверенно «дал ногу» и повел пассажирский лайнер по дуге в сторону нужного терминала.       В салоне раздались аплодисменты. Ну, по крайней мере, должны были раздаться. В кабине пилотов все равно не слышно. Иван выдохнул, сам не зная почему. Долетели, с грехом пополам.       Почти сразу после того, как самолет отбуксировали на место стоянки, стюардессы заняли позиции у выхода, намереваясь дождаться трапа и начать выпускать пассажиров. Николай отстегнулся от своего кресла и, поднявшись, приоткрыл дверь кабины, чтобы выглянуть наружу. Как только воздушное судно освободят, экипаж будет должен быстро все проверить, а потом двигаться в сторону комнаты отдыха, хоть немного восстановить силы перед следующим рейсом обратно в родную Москву.       Хотя Брагинский сомневался в том, что ему удастся нормально отдохнуть. Учитывая скорое прибытие остальных самолетов и некоторых очень уж эмоциональных горячих немецких парней. Если бы не внешность и отсутствие густой растительности на лице, Брагинский мог бы спокойно перепутать его по темпераменту с некоторыми жителями южных регионов собственной необъятной родины.       Салон самолета опустел достаточно скоро. Никогда еще, впрочем, у пассажиров не замечалось желания задержаться на борту подольше. Поэтому вся команда не потратила лишнего времени на все необходимые процедуры и могла со спокойной и чистой (ну, почти что) совестью отправиться на заслуженный отдых.       Небольшой микрик мигом доставил весь экипаж до терминала, тех его выходов, которые использовались только служащими аэропорта да летчиками. Брагинский отправил своих «девочек» отдыхать в отдельную комнату, а сам же, цапнув Арловского под локоток, потащился прямиком в общую комнату отдыха, где, сидя на диванах, лениво переговаривались пилоты ранее прибывших рейсов.       Мысли Брагинского были уже далеко дома, где через пару часов он будет сидеть в обнимку с чем-то покрепче, чем дешевый кофе из автомата в уголке комнаты, где самым крепким напитком был горячий шоколад и откуда-то взявшийся за границей кисель. Арловский приземлился на ближайший диванчик, обитый черным кожзамом, и притянул к себе журнальчик, не эротишного содержания, но смотря для кого. Судоку повышенной сложности тоже вполне можно счесть своеобразной эротикой для мозга. А Брагинский и подавно считал это особым видом извращения.       Из дальнего угла комнаты Ивану сначала помахали, а затем, растолкав ближайшую кучку пилотов, еще и приблизились. Глядя на милейшую улыбку и сверкающие за очками голубые глаза, российскому пилоту международного класса захотелось эту улыбочку как-нибудь стереть. Ну, не был он морально готов ко встрече с североамериканским коллегой.       — Ну что, как настроение? Как рейс? — Улыбка во все тридцать два зуба так и кричала о том, что его родители дантисты от бога, а родители Брагинского — боксеры с кучей побед за спиной.       Брагинский снова повторил жест, известный всему миру и особенно тому континенту, откуда родом Альфред Джонс. Американец не обиделся (Брагинский не был удивлён, потому как по мнению российского пилота, чтобы обидеться, Джонсу бы пришлось поразмыслить и осознать, что его и вправду обидели; а это требовало определенных умственных процессов, ресурсов для исполнения которых у Альфреда, опять же по мнению Брагинского, пока что в достаточном количестве не имелось), только участливо похлопал русского по плечу и продекламировал целую тираду о том, что «тебе бы в отпуск куда-нибудь под пальмы, а не вот это вот все».       И вот в этом, пожалуй, Иван в первый раз за долгие перелеты по Европе был согласен с «коллегой». С другого бока присоседился второй американский пилот, куда более тихий и спокойный, и вот этому Брагинский был даже рад, ибо хоть о любимом зимнем развлечении на выживание можно было завести речь.       В общем, разговор затянул Брагинского довольно сильно (впрочем, как и обычно), так что Иван даже перестал замечать, как стрелка часов стремительно неумолимо приближает время их следующего рейса. Вернуть российского пилота в реальность смогло только появление в помещении сотрудников аэропорта, которые, поискав кого-то быстрым и цепким взглядом, тут же направились прямиком к Брагинскому и американцам.       — Господин Брагинский, пройдите с нами. — Английский с плохо скрываемым немецким акцентом звучал так себе.       Американец порывался что-то спросить, но его ловко увел вовремя подошедший к компании британец, который, по всей видимости, вел самолет БритишАирвейс, приземлившийся вслед за аэрофлотовским. Оба летчика, недалеко отойдя, принялись негромко препираться, что сразу выдавало в них родственников, хоть они и пытались всячески откреститься от какой-никакой родственной связи.       Пожав плечами, Брагинский пошел вслед за сотрудником службы безопасности, попутно заметив краем взгляда, что люди в точно такой же форме подошли и к все еще сидевшему на диване Арловскому. Иван не имел ни малейшего представления, чем мог быть вызван такой интерес к его экипажу, а от того Брагинский не стал даже препираться с сотрудниками, как он обычно любил это делать, и даже не стал переходить на русский, великий и могучий. Хотя допить свой чаек ему хотелось гораздо больше, чем находится в компании немцев, один из которых был похож на турецкого ухажера Оленьки.       Обоих русских пилотов проводили в отдельную комнату, прилегающую к помещению для отдыха. В комнате их уже ожидали, и от одного только взгляда на ожидающих Брагинский едва не подавился воздухом, не сразу найдясь, как правильно отреагировать.       Брагинский, конечно, ожидал, что рано или поздно ему придется столкнуться с экипажем Люфтганзы, не вовремя попавшимся «под крыло» именно в тот момент, когда он был не в духе, но надеялся оттянуть этот момент на как можно более поздний срок.       Что же. Не получилось.       А еще в помещении уже стояли его стюардессы: Олечка и Наташенька. Олечка поправляла так некстати расстегивающуюся пуговку на блузке прямо перед сотрудником безопасности, а Наташенька прожигала всех взглядом. В особенности немецких пилотов.       Да, стоит сказать, что выглядел один из немецких пилотов восхитительно. По правде говоря, он был похож теперь на жертву нападающих канадской сборной по хоккею, да и сам вполне мог сойти на роль хоккеиста, потому как у него не наблюдалось нескольких зубов, глаз очаровательно заплыл, половина морды перемазана в кровище из рассеченной брови, а Брагинский не смог удержаться, чтобы все-таки не заржать, вытирая слезы с глаз.       — Ну, буду теперь тебя в лес за грибами брать. Чтоб вечером освещал путь домой. Отличный фонарь, Байльшмидт, кто тебя им одарил?       У немца все же хватило сил пошевелить пальцами, чтобы объяснить русскому, куда тот может пойти, чтобы точно не пожалеть. И даже в нескольких вариациях.       — Кого-нибудь узнали? — спросил сотрудник службы безопасности. А в голосе — такая надежда сквозит, что вот-вот, еще немного, и можно будет отдохнуть от разборок в стиле Второй Мировой.         Вот только Байльшмидт помотал головой. Как бы он не относился к Брагинскому и Ко, но никого из нападавших среди экипажа Аэрофлота не было. Хотя морда у падлы была больно похожа на славянскую.       Сотрудник службы безопасности лишь развел руками. Все остальные — люди цивилизованные, и, раз уж не русские, больше никто не мог немецкому пилоту морду набить.       Стоящий рядом Людвиг лишь наклонил голову и устало приложил пальцы к закрытым глазам. Вот так оставишь брата на пятнадцать минут одного с диареей словесной и не очень… Теперь же еще смытое в унитаз удостоверение пилота восстанавливать. Или вылавливать. Ежели уплыло недалеко. По этому поводу Брагинский опять пытался пошутить в стиле «Говно не тонет», однако был быстро заткнут ударом локтем в бок.       — Маленький мальчик играл в водолаза… — вместо того, что хотел ляпнуть, загадочно протянул Иван.       Но на «нет» и суда нет, а потому экипаж Аэрофлота, за неимением доказательств, отпустили. У них оставалось еще около часа на то, чтобы привести себя в относительный порядок и собираться на рейс в обратную сторону. Брагинский задумчиво чесал затылок, гадая о том, кто же всё-таки тот герой, и допивал свой уже давным давно остывший чай, чем вызывал в свою сторону волны ненависти со стороны английского пилота. Иван прямо чувствовал, как-то пытается мысленно убить его всеми возможными способами, и для достижения большего эффекта кинул в уже холодный чай ещё пару кубиков сахара, хотя прекрасно знал, что он все равно не растворится. Но лицо Артура стоило того, чтобы давиться жалкой пародией на настоящий сахар.       До того, как на рейс объявят посадку, экипажу нужно будет пройти к самолету и осмотреть его. Стандартная процедура, которой не пренебрегал даже Брагинский. Кому же захочется сверзнуться с неба и впечататься в землю-матушку. А потому, ставя пустой стаканчик на столик, он начал подумывать о том, каким способом оторвать Арловского от его «порно„журнальчика, за который он снова ухватился с таким выражением лица, что хоть потоп — из рук не выпустит.       Впрочем особо стараться и ждать не пришлось, потому как Николай был человеком ответственным, так что, взглянув спустя какое-то время на часы, Арловский с лёгкой обремененностью отложил в сторону почти дорешанный кроссворд и поднялся на ноги. И теперь уже второй пилот, казалось, собирался мягко намекнуть командиру экипажа, что пора. Брагинскому долго поигрывать бровями не пришлось, потому как он только и ждал этого момента.       Собрать девочек оказалось не сложнее, чем… ну, чем найти собственных жен в большом супермаркете. Хотя и с этой задачей они справились не «отлично», потому как Наташенька рассматривала местные столовые приборы, периодически отпуская себе под нос комментарии о том, какие тут тупые ножи, а Оленька уже обрабатывала местного немецкого турка и расспрашивала об его отношении к детям.       Дальнейший путь экипажа пролегал через «кишку», движущуюся часть которой уже провели к открытой двери самолета. Брагинский через стекло полюбовался на нос своей «птички», чисто визуально пытаясь понять, есть ли какие-нибудь вмятины или трещины. А то мало ли. Вдруг немцы отомстили, к примеру. К счастью, воздушное судно казалось ровно таким, каким и было на момент прилета в гамбургский аэропорт. Так что можно было со спокойной совестью отправляться домой.       Пилоты, даже не договариваясь друг с другом, прошли в кабину, собираясь занять свои места. Николай привычно занял кресло второго пилота, тут же подключая все необходимые системы, тогда как Иван еще и умудрился позволить себе помечтать, зависнув у бокового окна и засмотревшись на здание аэропорта. Стюардессы о чем-то тихонько переговаривались, пару раз заглянув в кабину к пилотам, а затем ушли встречать пассажиров.       И, вроде бы, начавшийся слишком сумбурно день грозился закончиться подозрительно благополучно.       Командир экипажа, успевший занять собственное место, потянулся к наушникам, чтобы поприветствовать пассажиров, да запросить у диспетчерской разрешение на вылет.       Однако было бы слишком подозрительно, если бы день прошел довольно ровно и спокойно даже по российским меркам. Хотя бы потому, что диспетчер озвучил очередь вылета, по которой первыми на взлетную полосу должны были выйти… немцы. И, в общем-то, казалось, что все было вполне неплохо, если бы немцев уже второй раз за день не обломали. На этот раз уже британцы, в которых внезапно заговорили японские корни и сказали, что лезть вперед немцев — вполне прекрасная и благоразумная идея.       «Да какого хрена! Это пиздец, а не аэропорт!» — взорвались наушники праведным возмущением, после которого последовал отборный немецкий мат. Ну, оно и неудивительно. Сесть не дали, взлететь не дают. Совсем страх потеряли! Да на них жаловаться надо! В Гаагу!       Брагинский вопросительно скосил взгляд на Арловского, на что второй пилот лишь неопределённо пожал плечами. Вообще-то это была отличительная фишка русских лётчиков, лезть вперёд на взлёт. Вообще-то именно это и намеревался сделать сам Иван, как только заслышал, что первыми на очереди поставили Люфтганзу. Ну, а что, раз пакостить, то до конца. Однако от вежливых британцев, тем более от Артура, такого никто не ожидал.       Внезапно в наушниках что-то щёлкнуло и послышался ещё один голос с частоты теперь уже Бритиша. Говорил пилот на русском, но с явным польским акцентом.       «Ребята, скажите этому нацисту, пусть таки заткнет ебальник. А то я еще раз ему тип тотально пизды пропишу от всего еврейского народа!»