Большие надежды

Я не сменил машину. Я нашёл в Калифорнии ахуенную работу, а у Скайлар денег столько, что она могла бы подарить мне Ламборджини и не заметить, но я не сменил машину. Не знаю, как она не угробила меня, сломавшись на каком-нибудь пустынном шоссе — Сан-Франциско ведь на другом конце Вселенной, но, должно быть, газонокосилка, из которой ты вытащил полумёртвый мотор, была в прошлой жизни ветераном Вьетнама, потому что шестицилиндровое сердце дважды протащило меня через всю страну, туда и обратно. Тебе, наверно, не будет интересно, если я скажу, что на восток мне понравилось ехать больше, чем на запад, потому что рассветы красивее, чем закаты, в тысячу раз, но что я ещё смогу сказать, если прошёл чёртов год, с тех пор как я видел твои глаза? Скоро узнаем, Чаки, — я слышу рокот твоей тачки, я узнаю его из тысячи — столько раз ждал этого звука у своих окон, теперь вот жду на твоём крыльце, и чувство такое, будто горло вымазали изнутри анестетиком, а желудок высасывают пылесосом. Ты наконец подъезжаешь, — видишь меня и ебашишь по рулю так, что гудок пронзает мне мозг, а заодно и всему кварталу. Я встаю тебе навстречу на ватных ногах, и думаю лишь о том, как хорошо, что ты один, без парней, и мне немного неловко от этой мысли, честно; но плевать, плевать на все, когда ты так улыбаешься мне. — Да это же Уилл, мать вашу, Хантинг! — орёшь ты на всю улицу, сгребая меня в объятья, а моё тихое "Чаки" тонет где-то в вороте твоей куртки.

***

Через три часа у меня болит всё, что так долго не болело: болят щеки, потому что я заливаюсь смехом с каждой твой шутки, и я надеюсь, что это просто от счастья, потому что тупее твоих шуток только россказни о ваших с парнями похождениях, хоть и над ними я тоже смеюсь; болит желудок, потому что после здорового питания в Сан-Франциско и пачки чипсов раз в день по дороге сюда, организм явно не был готов к ирландскому гостеприимству. Но больше всего болит то ли душа, то ли сердце, когда ты спрашиваешь "в какую пиздосекретную крутосваренную организацию ты пристроил свои мозги, малыш?" или "как там та ахуенная чика?". К концу вечера переводить темы и отшучиваться уже не получается, и ты тоже это чувствуешь и решаешь меня добить: — Уилл, я когда увидел тебя, то подумал, что ты позовёшь меня на свадьбу или что-то типа того, зачем ещё возвращаться в эту дыру? - ты улыбаешься по-прежнему широко, но для меня воздух вокруг разреженный словно в грозу, и я молчу, потому что и вдохнуть-то толком не могу, не то что разговаривать. Но ты ведь не из тех, кого смущают паузы в разговоре: — Я понял! Ты не хочешь мне говорить, потому что не позовёшь старину Чаки свидетелем, да? Нашёл себе компанию умников и друга, который играет в бейсбол ещё отсосней, чем ты, и теперь он будет держать кольца и всё такое, — твой голос звенит от смеха и он настолько тёплый, что я всё же решаюсь сказать: — Извини, Чак, никакой свадьбы не будет. Мы со Скайлар расстались, и я решил, лучше будет вернуться домой, немного, знаешь, передохнуть. Можно переночевать у тебя?

***

Твоя мать никогда не была обо мне хорошего мнения, для неё я был просто одним из балбесов, которые топтали грязными ботинками её дом. Так что, когда она возвращается, я сижу в твоей комнате тише мыши, пока ты со скрипом раскладываешь диван-кровать. Он занимает почти всю комнату, и у меня сводит внутренности от мысли, что я буду спать не на полу, а в одной, блядь, постели с тобой. — Чё ты встал там, как принцесска? — внутренние стены фанерные, слышимость аховая, поэтому шёпот оправдан, но у меня всё равно приподнимается член от тихой хрипотцы в твоём голосе. — Давай раздевайся и ложись, завтра ещё обсудим, какой ты дебил, — ты отворачиваешься от меня, одним движением стягивая майку и бросая её куда-то в угол. Следом летят штаны, и мой стояк становится каменным. Я едва подавляю желание подползти к тебе на коленях и коснуться губами крупного члена, обтянутого белой тканью боксеров. Но, подумав, каково будет лететь из окна второго этажа и терять лучшего друга, я кое-как успокаиваю дыхание и стягиваю куртку и толстовку, оставаясь в футболке. Но без штанов оставаться не вариант, так что я молча распахиваю твой шкаф, вытягиваю какие-то мягкие спортивные штаны, и быстро меняю на них свои джинсы, стоя спиной к тебе и ожидая ехидных комментариев. Дождался конечно, как иначе: — Знаешь, последний раз такая недотрога была в моей постели на выпускной, помнишь, Кимберли её звали, — меня не покидает ощущение, что ты будешь дразнить меня "Кимберли", давясь хохотом, как сейчас, до конца жизни, но всё лучше, чем если бы ты увидел мой стояк и мокрые от смазки пятна на моих трусах. Ты гасишь свет, и становится немного легче...до того момента, как лёжа в двадцати сантиметрах от тебя, я начинаю чувствовать жар твоего тела и запах — пота, машинного масла и дешёвого одеколона, — мне кажется, я могу кончить, не касаясь себя. Боже, дай мне пережить эту ночь. — Уилл? — тихий шепот раздаётся, когда мне только начало казаться, что я справлюсь, если буду дышать медленно и глубоко и смотреть только в потолок. — Да, Чак. — С тобой всё нормально? Ты как будто горишь, — ты пробегаешь пальцами по моей руке, касаешься щеки, и, дьявол, словно этого мало! склоняешься надо мной, чтобы прижать сухие губы ко лбу. Не сойди я с ума в этот момент, мог бы съехидничать, что ты ведёшь себя, как гиперзаботливая мамаша, но я полностью сконцентрирован на ощущении твоих обветренных губ на моей горящей коже. И ещё на том, что я только что кончил без рук, и теперь по одолженным у тебя штанам расползается влажное пятно. Слёзы непроизвольно катятся из моих глаз. — Уилл, что с тобой? — ты держишь моё лицо в ладонях, и от полыхающей смеси стыда и желания я готов провалиться под землю. Но кое-как совладав с собой, я отнимаю твои руки, и, стараясь не смотреть в глаза, произношу: — Извини, Чак, мне надо идти, увидимся завтра, хорошо? — это звучит крайне нелепо, и конечно, это не срабатывает - ты укладываешь меня обратно, тихо и успокоительно приговаривая: — Ничего, ты просто перегрелся, тут жарко, сейчас, — я с ужасом понимаю, что ты тянешь резинку штанов, снимая их с меня. Я дёргаюсь, но это приводит только к тому, что твоя рука натыкается прямо на мокрое пятно, под которым мой всё ещё твёрдый член. Должно быть, надо встать и уйти, но я не в силах пошевелиться, поэтому только крепко зажмуриваю глаза. Ничего не происходит. И я всё ещё чувствую твою руку. Там. Блядь. Я открываю глаза, хотя это мало что даёт — ты загораживаешь собой свет из окна, и я не различаю выражение твоего лица. Ты наконец убираешь руку, хоть и продолжаешь нависать надо мной; жар понемногу скатывает, и я чувствую, что весь покрыт испариной. Холодно. Ты начинаешь говорить, и я невольно вздрагиваю: — Уилл, послушай, ничего такого, да? Тебе привиделась горячая цыпа, ты ведь уже засыпал, — ты говоришь что-то ещё, сваливаешь всё на сон, переутомление, внезапный жар. Твой голос звучит всё уверенней, и сейчас мы дойдём до того, что посмеёмся над этим вместе. Мне так тошно от этой мысли, что я резко сажусь, едва не заехав тебе лбом в челюсть. Теперь наши глаза примерно на одном уровне, и хотя я всё ещё плохо вижу твоё лицо, я знаю, что моё тебе видно прекрасно — луна в окне полная и почти идеально белая. Я не отвожу от неё глаз — так легче, чем смотреть на тебя, если я правда собираюсь сказать тебе всё. Но шёпотом, только шёпотом, не хватало разбудить миссис Салливан: — У меня стоит на тебя, придурок. Я кончил, потому что это был самый близкий момент с тобой за всё время, что мы знакомы. Я думал о тебе лет с тринадцати, завидовал каждой шалаве, с которой ты спал, даже если ты не помнил их имён наутро. Я читал книги по анатомии, биохимии, генетике, чтобы понять, что со мной не так, но так и не нашёл ничего, поэтому читал, — я запинаюсь на секунду, но гулять, так гулять, — читал любые истории, связанные с гомосексуализмом, думал, это заменит мне жизненный опыт. А потом всё завертелось, и я встретил Скайлар, с ней было хорошо, она меня даже, вроде как, любила. И ты сказал, помнишь, ты сказал мне, что хочешь, чтобы я уехал. И я уехал. Но, твою мать, Чаки, я целовал Скайлар и думал, что её губы, должно быть, не похожи на твои, ведь они слишком мягкие. Она была у меня первой, и до сих пор единственная, но все оргазмы с ней ничто по сравнению с твоим поцелуем, пусть даже не в губы. Мне жаль, — я сбиваюсь с тона, чувствую, как гаснет запал и к горлу подкатывают слёзы, — мне очень жаль, что я родился таким поломанным, что я не смог полюбить её, хотя старался. Мне жаль, что я умудрился испортить нашу дружбу, Чаки, — я заставляю себя сдерживать слёзы, но голос предательски дрожит, — просто дай мне уйти, хорошо? Я зря приехал, просто не мог больше так, — я обрываю себя на полуслове, когда нотки истерики становятся слишком явными. Осторожно подаюсь вперёд — ты всё ещё слишком близко, я не смогу встать, не задев тебя. Но ты даже не шевелишься. Я снова закрываю глаза — может, ты хочешь меня ударить? Или слишком ошеломлён, или, чёрт, жалеешь меня? Или я не сказал ничего вслух и мы молча просидели эту пару минут? Было бы смешно. Я не открываю глаз, когда ты притягиваешь меня к себе в объятья. Я боюсь их открыть, когда ты накрываешь мой рот своим, хотя почти сразу позволяю тебе глубоко, мокро, с языком — всё, что захочешь. Я всё ещё слеп, когда ты стягиваешь с меня промокшую насквозь футболку и свои же испорченные штаны. — Открой глаза, — ты шепчешь нежно, и твоя рука совсем не жёстко сжимает мою, так что я подчиняюсь. Твои глаза мерцают нереально близко и дыхание смешивается с моим. Но ты не целуешь меня и отдаляешься снова: — Уилл, малыш, я не тот, кто тебе нужен. Ты бросил карьеру и красивую умную девушку из-за меня?! Это не имеет смысла, это всё равно, что спустить жизнь в унитаз. Я не шутил, когда говорил, что всю жизнь проведу в Южном Бостоне. Работа на стройке, пиво по вечерам с пацанами, минеты от размалёванных куриц за углом бара. Блядь, да меня в тюрьму наверняка однажды посадят. Я же нихрена тебе дать не смогу в этой дыре, — твой голос звучит так ласково, что я почти не понимаю смысла сказанных тобой слов. Ты не выкинул меня на улицу, не ударил, не плюнул в лицо. Неважно, что будет утром, сейчас я отступать не собираюсь. Я притягиваю тебя рукой за шею, и целую сам, хоть и безропотно отдаю инициативу. Ты снова склоняешься надо мной, вжимая в постель, и, о боги, наконец-то, твоя рука ласкает мой член. Я почти ничего не соображаю от поцелуев, и прикусываю губу, скрывая разочарованный стон, в тот момент, когда ты прерываешь поцелуй, и слезаешь с меня — но лишь затем, чтобы стянуть с нас обоих бельё. Вид твоего члена напоминает мне о том, что я всегда мечтал сделать, и я выворачиваюсь, комкая простыни, чтобы оказаться между твоих ног, пока ты стоишь на коленях на постели. Я нихрена не умею в постели с мужчиной, особенно сосать, но ты стонешь, когда я беру в рот головку и трогаю её языком, и это самое прекрасное, что я слышал в жизни. Я стараюсь взять глубже, как в порно, но давлюсь и ты сам отстраняешь меня. Я едва не скулю, облизывая губы, и поднимаю на тебя глаза. — Тише, Уилл, ладно? Ты...ты можешь взять в рот яйца? — конечно, могу. Я подползаю ещё ближе и втягиваю в рот одно из твоих крупных тяжёлых яиц. Оба не помещаются, так что второе я ласкаю пальцами. Твой горячий подрагивающий член лежит у меня на лице, и смазка пачкает волосы. Не знаю, сколько так продолжается, но ты внезапно тянешь меня за волосы, склоняясь для поцелуя, а потом толкаешь на постель, переворачивая лицом вниз, и я с готовностью развожу ноги. Ты целуешь каждый позвонок от самого низа, скользишь сильными руками по бёдрам, рёбрам, лопаткам, в конце концов почти ложишься на меня, целуя в шею, и трёшься членом между ягодиц. Твои пальцы внезапно гладят мои губы, и я беру в рот три, вылизывая их. Но ты снова отстраняешься чересчур быстро. — Приподнимись, — я едва различаю твой хриплый шёпот, но тут же поднимаю зад, опираясь на колени, стараясь расставить ноги пошире, открыться. Мне не больно, когда ты вставляешь в меня палец, и я сам прошу тебя: "Ещё". Два гораздо лучше, но и их становится мало. Когда пальцев три, ты впервые задеваешь простату, и я захлёбываюсь вдохом, резко подаваясь назад, насаживаясь. Ты воспринимаешь это как сигнал к действию и убираешь пальцы. Я закусываю простынь в предвкушении. Твой член действительно большой, он проходит с трудом, и я не могу сдержать стонов. Ты замираешь, гладишь меня по спине одной рукой, другой медленно ласкаешь мой член, что-то успокоительно шепчешь. Не могу привыкнуть к ощущению заполненности, растянутости, но когда ты спрашиваешь: "Можно?", я говорю "Да", и заранее сжимаю зубы. Ты не разочаровываешь, крепко взяв меня за бёдра и входя рывком до конца. Я стискиваю зубы так, что не удивлюсь, если они треснут. Ноги дрожат и разъезжаются, мне кажется я весь пульсирую вокруг твоего члена. — Боже, я, кажется, кончу прямо сейчас, малыш, — ради твоего возбужденного прерывистого шёпота я готов на всё, — расслабься немного, — я думаю, что это невозможно, но ты мягко массируешь мои ягодицы, потом опускаешь одну руку и начинаешь нежно перебирать мои яйца. Я, кажется, готов скулить и плакать под тобой, но усилием воли немного расслабляю мышцы, и ты начинаешь толчки. Это напрочь выбивает меня из сознания. Я только дрожу и стараюсь удержаться на коленях и умудряюсь не заметить момент, когда боль уходит и сменяется удовольствием. Но ты определённо замечаешь, как я приподнимаюсь и начинаю подмахивать — твоя рука возвращается на мой ноющий член, и ты отдрачиваешь мне в идеальном ритме, второй рукой удерживая за плечо. — Чаки. Чаки, — я несколько раз повторяю твоё имя, пока ты не останавливаешься. — Хочу по-другому. Хочу видеть твоё лицо. Ты выскальзываешь из меня, и чувство влажной раскрытости меня ошеломляет. Я думаю, что ты положишь меня на спину, но ты ложишься сам, и тянешь меня сверху. Я пытаюсь направить твой член, но не могу насадиться — слизистая стёрта, и это больно. — Слюной смажь, — тихо выдыхаешь ты, придерживая руками за бёдра. Я облизываю собственные пальцы, глажу ими твой член, и снова пробую на него опуститься. На этот раз боль не такая резкая, и она пропадает, когда я опускаюсь до конца. Я раскачиваюсь на тебе медленно, заведя руку за спину и лаская твои яйца, сжимаясь внутри от твоего жадного взгляда, но тебе быстро начинает хотеться большего, и ты тянешь меня за руку вниз. Я ложусь на тебя, целуя, и ты начинаешь двигаться в бешеном темпе. Я отрываюсь от твоих губ и кусаю тебя в плечо, и не разжимаю зубов, пока ты не переворачиваешь меня на спину, выйдя только наполовину, и почти сразу снова входя до упора. Темп чудовищный, я даже дышать в ритм не могу и только кусаю губы, обхватив тебя руками и ногами, прижимаясь ближе. В какой-то момент я начинаю думать, что мы проведём так вечность, но вот ты входишь особенно глубоко, — хотя куда уж глубже, — и с тихим рыком кончаешь. Ты тянешься к моему члену, но я кончил ещё в тот момент, когда ты перевернул меня на спину, не прекращая долбёжки.

***

Ты скатываешься с меня, и я немедленно закидываю на тебя ногу. Ты только фыркаешь, и мы ещё пару минут лежим, остывая. Я завожу руку за спину, трогаю себя там — дырка мягкая, влажная и так сильно растянута, что я легко вставляю три пальца, и расставляю их пошире внутри. Я никогда бы не сказал этого вслух, но я хочу, чтобы твоя сперма стекала наружу по моим бедрам, чтобы я и снаружи был влажный. Грязный. Твой. — Как ты себя чувствуешь? — Оттраханным, — смеюсь я, вынимая из себя пальцы и утыкаясь лбом тебе в плечо, и ты тоже тихо смеешься. Небо за окном сереет, и разговоры днём предстоят тяжёлые, но сейчас я просто позволяю себе уснуть на твоём плече.