Битва не на жизнь

Из самой глубокой пещеры Ангамандо раздавались звонкие и глухие, низкие и высокие голоса, — но лишь один из них звучал устало и надтреснуто: - Я молю тебя о милости, мой брат Манвэ... - Единожды ты уже обманул мое доверие, - возразил ему чистый и ясный голос Владыки Арды. - И за мои доверчивость и слабость пострадали Дети Эру — и младшие, и старшие. Отныне тебе нет места в Арде. - Я прошу, - голос Мелькора упал почти до шепота. - Вы же будете судить меня? Вы, все? - Нет, - неожиданно спокойно ответила Варда. - Мы видели твои деяния... И если мы готовы были простить тебе разрушение наших трудов, то гибель и развращение фэар Детей Эру... - Аулэ, - Манвэ позвал собрата. - Цепь..? - Готова, - прогудел Мастер ремесел. Эонвэ, до этого скромно отступивший за колонну, выглянул, не желая пропустить долгожданный момент и наполняющее душу спокойствием зрелище — Моргота поверженного. Старшие Стихии Арды обступили мятежного собрата плотным кольцом, но майа частично увидел эпический момент — Мелькор сам подставил руки под тяжелые оковы, а ошейник — в назидание перекованный из Черной Короны — лег на его шею, заставляя склониться, словно в покорном поклоне. Чья была воля на такие кандалы, Эонвэ не знал. То ли Манвэ посчитал, что унижение для брата хуже неволи, то ли Аулэ с Тулкасом сговорились... - Мы избавим Арду от твоего присутствия, - твердо произнес Манвэ, едва кандалы защелкнулись с металлическим лязгом. - Ты остался один. Твои слуги разбежались, но, если тебя это утешит, любого из них мы готовы будем судить, если они раскаятся и добровольно придут к нам. - А если нет? - глухо выдохнул Мелькор в пол. - Будете преследовать их? - Будем, но не теперь, - Владыка Арды отвернулся. - Впрочем, когда бы тебя волновали судьбы тех, кто тебе доверял. - Они не доверяли... мне, - Мелькор согнулся еще ниже, хотя оковы того не требовали. - Они боялись меня. - Больше ты никому зла не причинишь, - заверила его Варда, и в голосе ее как будто прорывалось что-то личное. - Уж об этом мы позаботимся. Дальше смотреть было не особенно интересно. Тулкас и Аулэ подхватили пленника с двух сторон, а Намо, до той поры стоящий в стороне, шагнул вперед, словно готовясь вновь исполнять роль тюремщика. Эонвэ уже собирался было вновь отступить, как был замечен наставником. Манвэ улыбнулся и жестом призвал к себе майа: - Эонвэ, подойди. Тот послушался, выступая вперед. Мелькор проводил его тяжелым взглядом, от которого стало не по себе, но Владыка Арды этого не заметил, вновь обратившись к ученику: - Мы доверяем тебе Свет, - в ладони майа опустились два сверкающих Камня. - Сбереги его. - Не лучше ли вам забрать Камни с собой? - с тревогой осведомился майа. - Свет их таков, что может вызвать слабость у Детей Эру... Даже сильнейшие подвластны этой красоте... - Нет, - Намо говорил негромко, но слышно его было так же, как ясный голос Владыки Арды. - Пусть они останутся у тебя. Мы не вправе... Мандос говорил нечасто, но к его словам прислушивались все: и Манвэ, который порою был мнителен; и Варда, которая всегда всё знала лучше мужа; и даже Тулкас, необузданный нрав которого бывало трудно усмирить, если он считал, что где-то кто-то неправ. Эонвэ с легким трепетом принял Камни, покоряясь воле Старших Стихий. И не мог даже сказать, что именно вызывает такой трепет... Померкший Свет Валинора, разумеется, вызывал неясное томление и грусть, но к этому чувству примешивалось и что-то еще. Странно и страшно было осознавать, что Камни, так уютно и покойно ложащиеся в ладони, стали причиной кровавых битв и предательств; тысяч смертей и разрушенных жизней; привели целую Эпоху к закономерному, но печальному финалу. А еще страшно и странно было осознавать, что это еще не конец. Вместе с Камнями в руках Эонвэ оказалась тяжелая ответственность — не легче той, что камнем же лежала на его плечах, когда он повел воинство Амана на Белерианд и стал военачальником, до того ничего не умея. Эонвэ виртуозно владел мечом — но и только. В боях Эпохи Безвременья он участвовал рядовым бойцом, солдатом, пусть и блестящим, и сильным. Таких было много... Сорок лет назад, когда он прибыл в Сирые Земли с воинством эльдар, было не так. На него надеялись и верили ему; а он сам никогда до той поры не принимал стратегических решений... - Мы уходим, - мягко прервал его раздумья Манвэ. - Эонвэ, ты привел сюда победное воинство, тебе и нести бремя победы. - Владыка, - майа даже слегка охрип, - не мне принадлежала честь сокрушить Темного вала... В час, когда наши ряды поредели, а воля ослабла под натиском, лишь вашими стараниями войну удалось окончить в столь краткие сроки. - Это и было наше дело, - мелодично ответствовала Варда. - Мы не вправе влиять на судьбы. Мы сокрушили Врага Мира, а все прочее — в руках Детей Эру. Ты же — из Стихий Арды, помоги им. Наставь на путь, не дай свершиться злу... - ...А мы ныне уходим, - закончил Манвэ и отвернулся, напоследок улыбнувшись ученику. Вокруг валар уже начало собираться мутно-белое светлое сияние, когда Намо вдруг снова отверз уста и уронил: - Слушай свое сердце, Эонвэ. Мир изменился; Арда изменилась, и лишь сердце тебя не обманет. Эонвэ устало вздохнул. Сильмариллы у сердца как будто согревали кожу, лаская своим теплом, но майа не обольщался. Камни — это далеко не конец. А еще немного тревожили слова Намо. До сих пор майа не приходилось принимать решений не в бою и не о боях. Он лишь выполнял указания и старался справиться с заданиями как можно лучше, чтобы не разочаровать наставника и его собратьев. Хуже самой страшной боли был мягкий укор в серых и светлых, цвета подтаявшего снега, глазах Владыки. В руинах Ангбанда уже вовсю действовали эльдар. Эонвэ видел гордо реющие знамена Арафинвэ и полощущиеся на ветру стяги ваниар. Майа сам отдавал приказы о зачистке черной крепости, но у него самого была несколько иная задача. Будучи здесь единственным из Стихий, он методично обследовал катакомбы под рухнувшими башнями, вполне отдавая себе отчет, что если здесь встретится кто-то из балрогов или демонов Тьмы, то множество жизней будут загублены, пока искаженных майар удастся победить, а потому шел сам, хотя страх за Камни, которые ему доверил сам Владыка, не проходил. И вот сейчас, когда шум отголосков последних сражений остался далеко позади, Эонвэ с абсолютной ясностью ощутил, что он здесь не один. Кто скрывается в этих мрачных глубинах, он пока не знал, но это был враг — и враг сильный. Невольно нащупав эфес сияющего меча, Эонвэ шел дальше и дальше, пока не остановился. Просто почувствовал — здесь. Лязгнул металл — майа вытянул меч из ножен, но никто не спешил вступить с ним в схватку. Однако Эонвэ уже уловил чье-то дыхание и понимал, что не один. Мрачная зала ничем не отличалась от прочих, ранее встреченных — грубый черный камень, гулкие своды, тяжелые колонны, призванные удерживать над собой толщу земных недр... - Выходи, - звенящим голосом потребовал Эонвэ. - Не заставляй тебя искать. Некто глубоко вздохнул и мелодично возразил: - Зачем меня искать? И что мне делать, если я не собираюсь драться с тобой? Голос показался майа очень знакомым, и он даже опустил меч: - Кто ты? - Ты отлично помнишь меня, - будто с укоризной заметил пока невидимый собеседник. - Мы с тобой провели немало ночей за спорами и фруктовым вином. - Майрон? - в голосе, против воли, прозвучали обреченность и грусть. - Да, меня так звали когда-то, - не менее печально отозвался собеседник. - Ныне же мне другое имя, которое обычно произносят со страхом и трепетом — Саурон. - Выходи, Майрон, - не поддался Эонвэ. - Я не знаю в точности, что ты творил здесь, но мне нужно доставить тебя в Валинор. - Тебе? Доставить меня? - в голосе Темного майа зазвучало неподдельное удивление. - Тебе нужно заняться всем этим сбродом — орками, варгами и эльфами, а не решать мою судьбу. - Я не вправе решать, - смешался Эонвэ. - Но и отпустить тебя я не могу. Либо ты отсюда отправишься в Валинор, либо я буду вынужден... развоплотить тебя. И, - майа не хотел этого говорить, но не удержался, - поверь мне, я этого не желаю. - Отчего же? - тот, кого ныне звали Саурон, вышел в центр зала, но головы не поднимал. - Ты не знаешь, что я творил? Я скажу. Я пытал и убивал; я лично погубил сына Арафинвэ, и моего имени не зря страшатся в Эндорэ. Я служил Мелькору телом и душой. И поверь, «запятнал» себя так, что задушевные беседы за фруктовым вином ты со мной более вести не сможешь. Эонвэ осторожно приблизился, однако противник не попытался ни защититься, ни атаковать — так и стоял, опустив голову. Рыжие длинные волосы упали на лицо и красивыми волнами спадали на темные одеяния; неожиданно нежные тонкие пальцы переплелись на груди... - Майрон, - Эонвэ вновь не выдержал, - ты давно не работаешь в кузнице? Почему? Помню, когда мы с тобой вели беседы, ты не мог прожить и нескольких десятков часов без той работы, что всегда хорошо давалась тебе... Да ведь ты даже хмельной ни разу не промахивался молотом! Наступила напряженная, тягостная тишина. Внезапно Темный майа вскинул голову, отчего по волосам пробежала тяжелая волна, а сам Эонвэ напрягся, готовясь защищаться. Однако Саурон не сделал ничего — только ожег противника жестким взглядом светлых глаз и проговорил, медленно и четко: - Я же сказал, что время бесед ушло. Я давно не работаю в кузнице... Верно. Последние годы и даже десятилетия я был занят другим. Железом и сталью нолдор не победить, это Мелькор понял быстро. А для нужд армий орков у нас хватало пленников. - Пленников? - Эонвэ похолодел. Значит, говорили правду... а так не хотелось верить. - Пленников, - буднично кивнул Майрон, вновь опуская голову. - Твое воинство непременно доберется до них, можешь не беспокоиться. Охраны почти не осталось, а ходы в темницы — просторны и свободны, ведь оттуда доставлялось вооружение... Так что ты можешь не спешить развоплощать меня. - Подожди, - отчаянно мотнул головой майа. - А разве ты не хочешь покаяться перед валар? Почему тогда не вступил со мной в бой? Помнится, ты был неплохим бойцом, а теперь и вовсе, наверное... Ты мог бы попробовать победить меня и бежать. Так зачем ты сейчас говоришь со мной? - А если я не хочу побеждать и бежать? - устало вздохнул Саурон. - Но и каяться... Мелькор говорил мне, что готов покаяться — и что же? Я видел... Мне в этой твердыне известно все! Я видел, как тот, кого я когда-то боготворил — унижался и молил хотя бы о суде, но не дождался и того. Я не знаю, какая доля ждет Мелькора, но вряд ли что-то... достойное. - Мелькор каялся не впервые, - словно оправдываясь, отступил Эонвэ. - И обманул. Оттого ему теперь нет веры. Он лжет легко. - С тех пор, как Мелькор каялся, прошла не одна сотня лет, - криво улыбнулся Саурон, вновь поднимая глаза. - Валар не могут знать, о чем думал мой хозяин эти века. Но они лишили его малейшего шанса. Я... А чем я лучше? Да и чем я займусь, вновь оказавшись среди Стихий? К Аулэ я не вернусь, а больше я ничего не умею. Кузнец и убийца — вот кто я. - Майрон, - Эонвэ мягко обратился к собеседнику, - ты говоришь о себе так, словно сам давно вынес себе приговор. - Мы все в Эа, наверное, уже давным-давно вынесли себе приговор, - пробормотал Саурон чуть слышно, ни к кому не обращаясь. - И что теперь, Эонвэ? Я каяться не собираюсь. Теперь ты убьешь меня? Оставишь скитаться бесплотным духом? - Подожди, - Эонвэ окончательно опустил меч. - Я могу говорить за тебя... Ведь не зря ты когда-то называл меня своим другом... Я, как и ты, не знаю, что прозревают валар, но они справедливы... По крайней мере, к тем, кто единожды оступился. - Ты так уверен, что я — единожды оступившийся? - невесело хмыкнул Саурон. - По мне, так я раз за разом доказывал иное. Эонвэ смотрел на того, кого знал Майроном — честным и сильным духом майа — и узнавал. И одновременно не узнавал тоже. В голове у посланника валар мелькнула шальная мысль... В первую секунду Эонвэ замер, что не укрылось от непонимающего взгляда Саурона. Во вторую — вспомнил слова Намо и... решился. - Что-то случилось? - с неподдельной тревогой спросил Темный майа. - Послушай, - Эонвэ говорил хрипло, но решительно. - Послушай! - Что? - еще более недоуменно уточнил Майрон. - Хочешь, я верну тебе то, что принадлежало твоему хозяину? - Моему хозяину принадлежал Эндорэ, - грустно фыркнул Саурон. - Его ты мне предлагаешь вернуть? Боюсь, не получится. - Да нет же, - возвысил голос Эонвэ. - Я об этом! Он потянулся и вытащил один из Сильмариллов, который мгновенно осветил почти всю огромную залу — лишь по углам пугливо метнулись клочья Тьмы. Противник медленно поднял взгляд и неожиданно усмехнулся: - Зачем мне это? И зачем ты предлагаешь мне это? - Тебе не нужно? - сглотнул майа. - Хочешь — возьми. Валар отдали их мне, сказав, что не вправе решать судьбу Камней. Саурон лениво отмахнулся: - Мне Сильмариллы ни к чему. А словам этим не верь... Знаешь, это добрый совет. Они еще будут ее решать, если не сейчас, то потом. Эонвэ послушно убрал Камень обратно за пазуху и принял решение, подсказанное сердцем, как велел ему Намо: - Пойдем со мной. Ты увидишь мощь моих армий; ты увидишь победу... И ты захочешь — обязательно захочешь — быть среди нас! И тебе не так уж от многого придется отказаться, обещаю! Майрон тонко улыбнулся, обнажая острую кромку зубов: - Я уже слышал эти речи от того, кто держал в руке Сильмариллы. - Эти Камни хотел каждый, кто видел их, - словно виновато пожал плечами Светлый майа. - Почти каждый. - Я — не каждый, - ровно ответил Саурон. - Тебе ли не знать. - Ты называл меня другом, - Эонвэ постарался воскресить память о давно позабытых днях. - Ты, как никто, тянулся к тому, чтобы в Арде настал мир и порядок. Ты — не каждый, я помню... Но сейчас мир и порядок не за горами. - Вот именно, - Гортхаур уставился на него пронизывающим взглядом. - Не за горами, за которыми вновь укрылись валар, а здесь. Здесь, в Эндорэ. Эонвэ покачал головой: - Ты, верно, не видел, что творится за стенами крепости. Земля стонала под ударами, война дорого далась... Все ближе подступает соленое Море, и скоро воды упокоят всё то, что происходило здесь. Ты ведь хотел остаться в Ангамандо, я правильно понял? Навеки, один на один вместе с памятью о былом величии, победах и поражениях? Майрон вздохнул и ответно покачал головой: - Ты тоже называл меня другом, но ты не понимал меня ни тогда, ни теперь. - Тоже верно, - растерянно подтвердил Светлый майа. - Так объясни! И может, мне удастся тебя понять. - Пойдем, - Саурон неожиданно повел рукой, указывая куда-то. - Пойдем, я покажу тебе, как я жил и чем я жил. И может, тогда... Эонвэ почувствовал какой-то подвох, что-то неправильное в этом, но отказаться уже не мог. Впрочем, выхода он не видел тоже. Убивать того, кто бестрепетно оставил его за спиной, было низко и мерзко, но и драться с тем, кто не желал войны — слишком жестоко. А кроме того, на душе невольно проявлялась жалость и восхищение бывшим уже другом. И надежда. Надежда, что все еще может решиться к обоюдной радости. Помещение, в которое привел бывшего друга Майрон, оказалось сравнительно небольшим — особенно после величественных, но пустых громад подземной крепости. Здесь было уютно — иного слова было не подобрать. Очаг, рабочий стол, низкая кровать. Безумно извазюканный чьей-то шерстью мягкий ковер... Шерсть временами попадала в камин, от чего в воздухе стоял легкий запах паленого. На столе — карты и записи. Эонвэ невольно вгляделся, но язык, которым были сделаны записи, не был ему знаком. Иногда казалось, что Светлый майа того и гляди узнает и прочтет символы, начертанные легко и небрежно, но впечатление было обманчивым — смысл ускользал, оставляя на языке непрочитанные слова. Саурон шагнул к камину и заговорил, глядя в огонь, не оборачиваясь: - Здесь я провел последние десятилетия. Не думай, не в плену. Разве что только в плену у самого себя. Здесь строились планы... Иногда победные, иногда разрушительные. Здесь я был счастлив. Я давно не брал в руки ни молота, ни щипцов, но мне это и не было нужно. У меня было то, что единственное заставляло меня забывать о неустанной работе; что позволяло мне не работать от зари до зари, лишь бы попробовать забыться сном. То, чего у меня никогда больше не будет. Эонвэ помолчал, но Майрон, видно, считал свою речь законченной, хотя все так же стоял и смотрел в огонь. Рыжие волосы в отблесках пламени казались странно живыми, а пальцы правой руки, сомкнувшиеся на левом плече, были напряженными до предела. - И что же это? - почему-то полушепотом уточнил Эонвэ. - Чего в этом мире тебе не хватает, чтобы не... - он не закончил, потому что не знал, как закончить. Не убивать? Не разрушать? - У меня был Мелькор, - глухо ответил Саурон, уставившись в огонь. - Он не любил меня... но понимал. У него вообще редкий дар — понимать любого. Оттого-то никто в одиночку и не смог бы его сокрушить. Эонвэ ощутил что-то сходное с разочарованием и досаду. Ответ оказался одновременно слишком простым и слишком сложным. - Я... я все равно не понимаю тебя, - выпалил Светлый майа. - Несмотря на то, что ты сейчас раскрываешь передо мной душу. Ты же не хочешь сказать, что Мелькор проводил эти десятилетия в этих покоях с тобой? Уж последние сорок лет — точно. Он не выходил сам, это я знаю, но никто, кроме него, не мог бы создать тех крылатых тварей, драконов! Никто не смог бы взрастить в них такую ненависть, кроме него! Никто не смог бы контролировать и направлять армии против нас так, что все воинство Амана долгие годы не могло справиться с потоком мерзости, извергаемой из этих Врат! - Верно, никто, - кивнул Саурон, и волосы его шевельнулись огненными змеями. - Никто, кроме него... Он, конечно, не жил здесь, но приходил. И к каждому его приходу я старался подготовить толковые планы, интересные идеи... Хотел, чтобы он смотрел на меня с восхищением. Хотел, чтобы он если и не любил, то ценил меня. Он и не может любить, наверное. Он — идеолог, воплощение... Если бы он любил меня, уже бы не был собой. Эонвэ вновь взглянул на непонятные записи. Чем дольше он смотрел, тем более, казалось, понимал. Как будто под мутной водой начинали проявляться очертания чего-то. Так же, как и в словах Майрона — что-то выступало на первый план, но Эонвэ чувствовал, что слишком далек от разгадки. - Если ты хотел любви, - неуверенно начал Светлый майа, - то тебе тем более стоит вернуться в Валинор. Мы все будем любить тебя... Майрона. - Все? - Саурон обернулся, и бровь его приподнялась в изумлении, а в голосе прозвучали нотки смеха. - Вот тогда я точно не вернусь. Более кошмарной смерти не мог бы изобрести и Мелькор. Эонвэ взглянул в светлые глаза, лучащиеся ироничным весельем, и на мгновение ощутил себя так, словно не было этих веков, пронизанных обманом и неуверенностью. Словно вернулась заря Арды, когда он сам в обществе этого майа смеялся до слез над тонкими острыми замечаниями. Отчего же сейчас улыбка в этих глазах вызывает смятение? - Почему смерти? - возразил он, немного расслабившись. - Валар никогда и никого не предавали смерти! Тем более — бессмертного майа. - Я говорил с Мелькором и об этом, - шальные искорки словно потухли, а Саурон вновь обратил взор к огню. - Если бы я мог погибнуть теперь, за него... Но я не могу. - И что он ответил тебе? - по наитию уточнил Эонвэ. - Что я — лучший из тех, кто некогда вошел в Арду, - с тоской ответил Гортхаур. - Кроме него самого, разумеется. Светлый майа вновь растерялся. Как только ему начинало казаться, что он в шаге от понимания, цель издевательски отдалялась, точно гоняешься за своей тенью... - А чья это шерсть? - неожиданно спросил Эонвэ, пока не зная, как расценить откровения бывшего друга. - Моя, - рассеянно отозвался тот. - Иногда звериное тело куда удобнее — мысли становятся яснее и четче; цель ближе; мир понятнее. В зверином теле я не забываю ничего, но оно как будто растворяется перед основным инстинктом. - А какой же твой основной инстинкт в таком теле? - Как и у любого из рода собачьих, - буркнул Саурон. - У пса — прислуживать. У волка — служить. Неожиданно именно это — вроде бы несущественное — откровение сказало Эонвэ больше, чем все слова до того. - Подожди... - он вновь отступил, пытаясь собрать воедино все, что слышал ранее и теперь. - Ты сказал, что служил и душой, и телом, - взгляд Светлого майа метнулся к кровати. - Сказал, что Мелькор тебя не любил, но приходил к тебе... И что тебе не хотелось более работать в кузницах... - Долго же до тебя доходило, - резко бросил Саурон из-за плеча. Эонвэ резко вдохнул и выдохнул. Новая, неискаженная, правда оказалась... Нет, не неожиданной. Светлый майа мог ожидать от Темных чего угодно — и ожидал. Но ожидал грязных подробностей, испытания на прочность, а не разговоров о любви. - Зачем тебе любить? - плохо соображая, что произносит, выдохнул Эонвэ. - Ведь ты принял Искажение Мелькора. Саурон пугающе долго разворачивался, после чего распрямил плечи и вперился в бывшего друга откровенно угрожающим взглядом, под которым хотелось схватиться за меч, но ученик Манвэ такой слабости себе не позволил. - Да когда же ты поймешь? - почти прошипел слуга Мелькора. - Нет никакого Искажения! По крайней мере того, о котором вы все говорите с придыханием! Что есть Искажение? Похоть? Я хотел любви! Жестокость, властолюбие? Этим, по-твоему, обладал ваш великий Феанаро? А ведь он из Детей Эру, выросших в Благословенном Краю, когда Мелькор был пленен! Война? Валар сами развязали войну! И тогда, и теперь. Страх, боль? Всем этим наградил нас Эру. Он оставил возможность чувствовать всё — и только потому вы цените Свет, а я — Тьму. - Но ведь ты хотел любви Мелькора не только оттого, что лишь он мог тебе ее подарить? - Эонвэ попытался нащупать понятные ориентиры. - Разумеется, нет, - пламя Саурона угасло так же быстро, как и полыхнуло. - Я хотел его любви, потому что и сам способен любить. Потому, что лишь он мог вести за собой. Потому, что в нем воплотилось всё то, что я так ценю — и это у меня было всегда. Мелькор мог вести... и умел влюблять. Не в тело, хотя он всегда был прекрасен в моих глазах. Я зализывал его раны волком и дарил себя в облике Детей Эру. Он говорил, что его боялись... Да, боялись. И боготворили. Эонвэ отступил еще, как не отступал даже с армией, когда натиск из Ангамандо был слишком силен. В голове бились десятки еще не оформленных мыслей, и он сам боялся того, какое они приняли направление. Страшное, пугающее... Но — действительно — не Эру ли наградил своих посланцев в Арду всем этим? А завет действовать сердцем не позволял отринуть все мысли ради цели. Да и не было ее — Цели. Эонвэ впервые оказался с собой один на один. Майрон смотрел на него, но нельзя было понять, что за выражение в его глазах. Эонвэ видел грусть и понимание; видел тоску и горечь... И надежду. Ту самую, что вновь и вновь заставляет жить, когда, казалось бы, все, что было дорого, ушло. Так было тогда, когда погас Свет. И в первый, и во второй раз. Как и тогда, когда Аман перестал быть краем мира и покоя. Как и тогда, когда Тангородрим казался неприступным и вечным... И решение, принятое сердцем, оказалось быстрым и почти безболезненным, хоть и неправильным. Или искаженным — Эонвэ уже и сам не понимал. А может, единственно правильным в Арде. Рядом не было наставника, который бы парой фраз заставил понять, что истинно, а что ложно. Но одно Эонвэ знал четко: никто в Эа, кроме прародителя Зла, не может быть отвержен. А для того, чтобы достигнуть победы, порой приходится видеть и боль, и грязь. Оттого слова слетели с губ легко и свободно: - Ты искал того, кто готов повести за собой? Майрон напряженно и недоверчиво на него посмотрел: - Даже если так, то что с того? - А сейчас твоя жизнь разрушена? Ты потерял свою цель, потерял навсегда того, кого любил? Саурон жестко сжал губы и после недолгой паузы резко подтвердил: - Я слышал решение валар. Мелькора изгонят из Арды. И я готов поставить свою шкуру на то, что они сделают всё, чтобы мой хозяин никогда не смог вернуться. - Нельзя любить того, кого больше нет, - осторожно произнес Эонвэ. - А я готов повести тебя за собой. Саурон вдруг дернулся. - Того, кого больше нет, - с расстановкой повторил он, словно зачарованный. - Я не понимаю. Светлый майа опустил голову. Ему и самому это осознание далось нелегко — но то было раньше. - Я во многом не понимаю тебя, - постарался помочь бывшему другу ученик Манвэ. - Но сейчас... Послушай меня! Да, я знаю, для айнур это... почти невозможно. Но ведь ты и сам говорил, что Мелькор — тот, которого ты любил — единственный. Один такой. Он остался единственным и в последней своей ипостаси. Мне не хотелось смотреть, как он... Тут Эонвэ сам оборвал себя. Это было странно. Он сейчас говорил — и был уверен, что говорит правду. Но ведь несколько часов — или суток? — назад он был уверен, что хочет видеть Мелькора поверженного. Правда стала казаться какой-то призрачной... Или многогранной. - Да, Мелькор... был, - это слово тяжело далось Майрону, - единственным. - Ничто не вечно, - вздохнул Эонвэ, почти как его наставник. - Тебе надо найти свой путь в мире без него. И тебе будет легче, если рядом будет тот, кто лучше тебя знает, куда идти. - А ты знаешь лучше, чем я? - с усмешкой, пусть еще болезненной, произнес Саурон. - Многие считают меня сильнейшим майа в Арде. - У всех у нас свое предназначение, - пожал плечами Эонвэ. - Иной раз ведет слабый, а склоняет колени сильный. Ведь дело не в том, кто мы, а том, какова цель. И эти собственные слова показались Эонвэ странными. Он не мог понять, всегда ли считал так, или действительно только теперь это понял... Майрон долго молчал, после чего поднял взгляд: - И куда же хочешь повести меня ты? Светлый майа долго собирался с ответом, но знал, что должен убедить, доказать... - Туда, - он кивнул на кровать. - Что?! - слуга Мелькора тоже начал отступать, как и его противник. - А что? - Эонвэ постарался говорить на понятном Темному языке. - Мелькор не мог тебя полюбить... А я, возможно, смогу. Майрон покачал головой: - Я не разменная монета. Я не продаюсь за милость и не рассчитываю на призрачное «потом». Эонвэ помолчал, собираясь с мыслями. - Это не милость. Это... дружба и расположение, Майрон. Я не умею любить... Точнее, я никогда не любил. Но раз этим Эру наградил тебя, то мне, наверное, тоже это доступно? - Не знаю, - Саурон опустил голову, вновь сцепляя руки замком. - Эру явно знал больше, чем все мы, вместе взятые. Он вполне мог... как в насмешку... оставить мне умение любить, прозревая, кем я стану... А тебя лишить этой способности. Да и зачем тебе это, Эонвэ? Если ты можешь любить, то зачем тебе тот, кто принял Искажение? - Ты сам говорил, что никакого Искажения нет, - с трудом произнес Светлый майа. - А любят все по-разному. Может, я оттого не мог ощутить этого прекрасного чувства, что рядом не было той... или того, кто вызвал бы во мне это? Манвэ не раз говорил своему ученику, что тело — лишь инструмент; то, что позволяет воплощаться мыслям, но лишь сейчас Эонвэ понял эти слова. Бывший друг — привычно насмешливый и слишком серьезный одновременно — окинул его оценивающим взглядом: - Не думай, что я не знаю, о чем ты думаешь, - светлые глаза сузились. - Твое самопожертвование велико, но сможешь ли ты довести дело до конца? Сможешь ли лечь со мной? Или ты думаешь, что желания спасти — достаточно? Удар пришелся по больному, но Светлый майа вздохнул с облегчением — если бы Майрон согласился сразу, это вызвало бы сомнения. А сейчас ученик Манвэ лишь улыбнулся: - Я не знаю. Ты... красив, и я всегда это признавал. Тяга к прекрасному в тебе столь велика, что ты, пожалуй, создал одно из самых прекрасных фанар, что я видел. Майэ Мелиан стала женой одного из Детей Эру, и он, очевидно, вызывал в ней и любовь, и вожделение. Так покажи мне! - Что тебе показать? - хмыкнул Саурон, разом низводя возвышенную речь до простых и низменных понятий. На этот раз Светлый майа смутился и не смог дать ответ сразу, хоть чувствовал буквально кожей, что ответ дать нужно, необходимо! Иначе всё, что было, будет зря. Майрон чуть приподнял уголок губ: - Твое стремление вести за собой довольно быстро захлебнулось. Эонвэ почувствовал раздражение. Он, разумеется, видел — и не раз — как квэнди дарят друг другу себя, но собственные стремления сейчас были далеки от чувственных ласк. Больше всего хотелось заткнуть язвительного соперника силой, но Светлый майа плохо представлял, как это сделать. Оставалось единственное... Эонвэ сделал несколько шагов, настигая противника, и неуверенно заправил ему за ухо огненно-рыжую прядь. Язвительность тоже далась легко: - Я, конечно, не Мелькор... но в том и ценность. - Ценность, - повторил Саурон и вдруг улыбнулся. - Меня многие хотели. Даже здесь, в этой крепости. Только не смели. А теперь ты, слуга валар, подходишь ко мне так, точно имеешь на это право. - Я не имею на тебя права, - смешался Светлый майа, - но надеюсь, что ты захочешь... попробовать ощутить, как это — когда не служишь. Когда двое равны между собой. - А что хочешь ощутить ты? - Темный майа немного помедлил, взглядывая серьезно и лукаво одновременно. - Я... - Эонвэ действительно попытался ответить себе на этот вопрос. - Я хочу понять, что это вообще такое. Ради чего Мелькор попытался в свое время завоевать Варду... Ради чего ты оставил ремесло, ближе и понятнее которого у тебя никогда ничего не было. Ради чего Эру создал все это. - Эру создал Арду не из-за этого, - насмешливо отозвался Саурон. - Но, впрочем, ты гораздо ближе на пути осознания, чем был час назад. Хорошо, я покажу... И надеюсь, что ты и впрямь сможешь указать мне иную цель. Прикосновение губ к губам было странным и неловким. Эонвэ чувствовал, что Майрон и сам сомневается в своих действиях — по крайней мере, у него, по всей вероятности не раз целованного Мелькором, должно было быть гораздо больше опыта и уверенности. Но поцелуй — как странно было применять это слово к себе! — получился неумелым и сдержанным. И пленительным — лично для Светлого майа. Он никогда не ощущал такого. Близость душ была понятной и простой, но сейчас, после открытого разговора, близость тел показалась слишком... интимной, личной. Казалось, что это чувство можно переживать только в одиночестве и тишине, но как раз в одиночестве испытать этого было нельзя. - Ты боишься меня? - чуть отстранившись, прошептал Майрон. - Не бойся, я не причиню тебе вреда, даю слово. - Скорее, это я должен уверять тебя в этом, - осторожно заметил Эонвэ и почувствовал, как тело бывшего друга напряглось. Хотелось помочь, хотелось, чтобы разгладилась эта морщинка между бровей — и Эонвэ интуитивно обнял противника за талию. От соприкосновения тел по жилам точно плеснуло кипятком. Светлый майа впервые в своей долгой жизни почувствовал, каким послушным и гибким может быть тот, кто готов подарить себя, и это осознание стало первым серьезным ударом. До этого Манвэ говорил, что слияние тел — не более, чем выражение любви. Однако сейчас Эонвэ ощущал иное. Любви — по крайней мере такой, какой ее описывали — он не ощущал, да и не мог бы ощутить. Для этого требовались долгие беседы и прогулки, раскрытие душ и духовная близость... Однако жар в крови разгорался быстрее, чем сам Светлый майа успевал его усмирять. Неловкие поцелуи слишком быстро перетекли во что-то, чему сам Эонвэ определения не находил — он сминал гибкое тело будущего любовника, словно стремился причинить боль, а не подарить ласку; мягкие прикосновения губ превратились почти в укусы... Но в этом не было ни злости, ни ярости — только странное желание. Желание чего — майа и сам не мог понять. Майрон, до того язвительный и раскованный, сейчас поддавался. Вздрагивал от прикосновений, позволял целовать себя и даже кусать. Эонвэ усилием воли заставил себя быть сдержаннее. Оторвавшись от губ бывшего друга, он потянул того за собой: - Пойдем. Майрон словно почувствовал неуверенность, поэтому шепнул почти в ухо: - Я научу. После этих слов последние оплоты сдержанности снесло. Эонвэ плохо осознавал, что делает, когда пытался сорвать одежды с тела бывшего друга. Сейчас он не смог бы дать определения, кем Майрон стал ему... Самому Эонвэ доводилось еще на заре времен гулять с прекрасной майэ из свиты Нэссы, но с нею не дошло даже не до поцелуев — он так и не смог решиться взять ее за руку. И не понимал, отчего сейчас готов в тряпки разорвать одежды, лишь бы увидеть, ощутить, прикоснуться... Такого не было никогда. - Постой, - попытался остановить его Саурон у самой кровати. - А ты сам раздеваться не собираешься? - Я думал, что двое делают это взаимно, - пробормотал Светлый майа, хотя щеки невольно залило румянцем. - Да ты же мне шагу ступить не даешь, - рассмеялся слуга Мелькора. - Позволь, я выполню свою часть... Эонвэ послушно отступил, хотя погасить огонь в крови уже не мог да и не хотел. Но действительность оказалась еще хуже, чем он себе до этого представлял — Майрон никуда не торопился. В светлых глазах загорелись лукаво-мечтательные искорки, а прикосновения пальцев были приятно-томительными, но уж слишком медленными. Эонвэ чувствовал, что его буквально изучают... но не торопятся раздевать, и от этого в груди как будто что-то затвердевало. Ощутив прикосновение к тому, что затвердевало не в переносном смысле, Светлый майа вздрогнул, хотя между плотью и пальцами было несколько слоев ткани. - Мелькору ты уступаешь, - насмешливо произнес Саурон. Отчего-то эти небрежно брошенные слова вызвали чувство, схожее с яростью. Эонвэ и сам не успел осознать, когда же успел опрокинуть соперника на расстеленную постель. Майрон, впрочем, не воспротивился, только фыркнул: - Ну спасибо. Лежа раздеваться труднее, ты знаешь об этом? Эонвэ почувствовал себя глупо, но не смог не спросить: - Тебе помочь встать? На эти слова слуга Мелькора только глаза закатил. Эонвэ невольно подал ему руку, и тот, помедлив, взялся за ладонь, усаживаясь на постели. Вот теперь одеяния как-то мгновенно отправились на пол, хотя взаимности в этом не было — каждый раздевался сам, но зато чувство неловкости прошло. Эонвэ лишь ощутил слабый отголосок сомнений, когда, стянув походные сапоги, коснулся завязок на нижних штанах. Майрону, похоже, чувство стеснения было и вовсе чуждо — он разделся споро и ловко, и Светлый майа видел, что тот привык видеть восхищение... Впрочем, размышления быстро отошли на задний план — бывший друг и впрямь был красив. Эонвэ даже удивился, что заметил это только сейчас — ведь ему и раньше — давным-давно — доводилось видеть Майрона обнаженным. Только тогда он не глядел так — жадно и страстно, пожирая взглядом нежную кожу, крепкое ладное тело, изгибы мускулов и восставшую плоть. - Нравится? - снисходительно бросил Темный майа. - Нравится, - почти шепотом подтвердил Эонвэ. - По крайней мере, одно Эру создал... совершенным. - Не одно, - возразил ему Майрон, но не пояснил. Эонвэ преисполнился надеждой — взгляд Саурона был нетерпеливым и цепким. - Позволишь? - не очень представляя, о чем именно спрашивает, уточнил Эонвэ. - А если я скажу «нет»? - фыркнул абсолютно обнаженный слуга Тьмы. - Тогда я постараюсь сдержаться, - честно ответил Светлый майа. Ему показалось, что Майрон вновь закатывает глаза, но темно-рыжие ресницы опустились, скрывая взгляд, и Гортхаур опустился на кровать, соблазнительно и откровенно изгибаясь. Этого зрелища перенести никто в Арде спокойно бы не смог. По крайней мере, именно так думалось Эонвэ, когда он всем весом опустился сверху. Майрон охнул и дернулся: - Подожди... Эонвэ слышал голос, разбирал слова, но послушаться не мог. Сейчас, когда он ощущал напряженное и горячее тело под собой, удержаться не было никакой возможности. Кожа под пальцами, казалось, горела; под щекой, на ключице, часто билась жилка, а узкие бедра так откровенно и естественно раскрылись навстречу... Нет, удержаться возможности не было. Внезапно Майрон жестко оттолкнул любовника. - Ты чего? - непонимающе пробормотал Эонвэ. - Не знаю, как ты, а я привык этим заниматься с удобством, - бросил Саурон. Даже распятый, он являл собой силу и уверенность. - У меня такого не было... - помотал головой Светлый майа, выпуская любовника. Тот быстро устроился на кровати не поперек, а вдоль, и мгновенно сменил тон на мягкий и лукавый: - Прости, что оттолкнул. У меня не было иной возможности сделать так, чтобы было удобно и хорошо нам обоим... Но теперь ты можешь... Он не закончил. Эонвэ, внимательно наблюдавший за ним, среагировал, скорее не на слова, а на раскованно отставленное в сторону колено. Темный майа, расположившись удобно и привольно, коснулся собственной плоти ладонью и закусил губу. Видеть это было почти невыносимо... но приятно невыносимо. Однако теперь Эонвэ был умнее: - Мне нужно сделать что-то еще? Прежде чем... - он громко сглотнул, - прежде чем я... - Разумеется, - в светлых глазах Саурона, повернувшего голову, были и снисходительность, и серьезность. - Мне будет больно, если ты возьмешь меня сразу... Но я не помешаю тебе, если ты решишь сделать именно так. Эонвэ, уже успевший опуститься на край кровати на колено, приостановился и уточнил: - Почему? Почему не станешь противиться? Если знаешь, что я могу причинить тебе боль? Майрон прикрыл глаза и мурлыкнул: - Ты сам сказал, что можешь повести меня за собой. А я не знаю, куда ты можешь меня завести. Или как — завести. Я не знаю, каков ты; не знаю, что ждет меня дальше... Но я пытаюсь это понять. И пытаюсь решить. Или ты уже забыл, что ты позвал меня в постель для того, чтобы смягчить мою участь? - Я... помню, - тяжело дыша, отозвался Эонвэ, действительно пытаясь вспомнить, зачем и почему позвал этого пленительного и восхитительного майа с собой. Но в голове четко зажглась одна мысль — нельзя разочаровать. Цель — или подобие цели — требовала того, чтобы Майрону всё понравилось, а потому Эонвэ постарался взять себя в руки. Он не опустился сверху, а лег рядом, стараясь поднять взгляд в глаза: - Что еще я должен сделать с тобой? Или что мне нужно сделать самому? Майрон приподнялся на локте и вытянул из-под подушек темно-синий фиал, наполовину заполненный густой жидкостью, что мерно покачивалась от движения. На миг взгляд Майрона стал острым и каким-то... стыдливым, что ли, но долго это мгновение не продлилось — он протянул фиал бывшему другу и откинулся обратно на подушки, негромко поясняя: - Да, с Мелькором тебе не равняться... Но и ты можешь причинить мне боль. И если ты не хочешь этого, то растяни заранее. Тебе не придется слишком усложнять себе жизнь... Я привык к другому. Слышать это отчего-то было обидно, но Эонвэ силой духа затолкал обиду подальше. В конце концов, глупо обижаться на судьбу. А кроме того, если всё так, как говорит Майрон, то усилия и впрямь потребуются небольшие... На пальцы плеснуло густое масло. Пахло медом и — немного — мятой. Светлый майа невольно бросил взгляд вниз, на собственную плоть, и смущенно вздохнул. Майрон сразу его понял, призывно и даже бесстыдно расставляя бедра. - Я постараюсь не причинить тебе боли, - словно извиняясь, произнес Эонвэ. Саурон нетерпеливо дернулся, взглядывая, скорее, требовательно, и Светлый майа послушно приподнялся, опираясь на согнутое колено бывшего друга щекой и шеей. Он старался не смотреть, действуя почти на ощупь, но и тактильных ощущений хватало с головой. Нежная кожа под пальцами, нетерпеливое движение навстречу, податливые упругие мышцы, теснота гибкого тела и — уже на слух — тяжелое дыхание. Майрон отвел колено в сторону, но удержал потерявшего опору Эонвэ за подбородок пальцами, выдыхая обрывисто, но все равно насмешливо: - Скажи, в мыслях Илуватара ты не брат Мелиан? А то вдруг тоже будешь годами собираться... - Я не... - это единственное, на что Эонвэ хватило. Он помотал головой, чтобы убедительнее доказать, что не брат свободолюбивой майэ, но отпустил. Саурон сам вырвал фиал из его руки, убирая его обратно в ворох подушек, и расслабленно откинулся назад. Эонвэ понимал, чего от него ждут, но отчего-то не мог решиться. Только что он был готов сминать эту красоту, а теперь как будто боялся прикоснуться. Как к крыльям бабочки — тронь, и вся красота останется на пальцах, а бабочка уже не сможет вознестись в полет... - Ну?! - ворвался в его размышления о прекрасном Темный майа. - Прости, - ляпнул Эонвэ, осторожно опускаясь сверху. И снова растерялся. С вершины Таникветиль, где он провел немало времени, можно было увидеть, как данное действо происходит у Старших Детей Эру. Но у эльдар это всё выходило как-то очень естественно и просто, а сейчас Эонвэ даже не мог понять, как правильно разместиться. Майрон со вздохом помог — хотя обещал помогать без вздохов — и, потянув собрата за... Эонвэ даже покраснел от такого вольного обращения. Потянув, Майрон как-то непринужденно подтолкнул лечь удобнее и наконец войти. Первое же движение ошеломило. Светлый майа попытался отдышаться, чтобы не утомлять и без того измученного ожиданием собрата, однако сразу увидел, что Майрон уже как будто и не торопится. Полуприкрытые веки скрывали взгляд, тонкие губы раскрылись, а на лице отразилось что-то такое, чему описания Эонвэ не находил. Зато он нашел в себе силы опуститься ниже. Майрон под ним втянул воздух ртом и едва ощутимо изогнулся, принимая. Знакомая уже пелена застилала разум, но Светлый майа изо всех сил старался удержать сознание, и пока это ему удавалось — он интуитивно качнулся, вызывая первый, невероятно томительный нежный стон. Майрон крепче перехватил его за плечи, и наваждение несколько схлынуло — хватка оказалась очень сильна. Эонвэ усилием воли напомнил себе, что под ним — не хрупкая ученица Нэссы, а сильнейший майа в Арде, и это неожиданно наполнило душу странной гордостью. Майрон первым подался ему навстречу, однако теперь уступать инициативу не хотелось, и Эонвэ сам прижал того за плечо к кровати. Саурон посмотрел почти жалобно, шире расставляя бедра, но послушно поддаваясь чужой силе, и это все-таки заставило Эонвэ отступить от заранее намеченных позиций. Теперь он понимал, о чем говорил Майрон, когда рассказывал о звериных инстинктах — стремление завладеть смутило разум, лишило воли, но поддаться этому чувству было безумно, невыразимо приятно. Эонвэ смутно подумал о том, что всё равно собирался сделать все это, а потому окончательно перестал думать. Майрон вскрикнул, сначала слабо, а потом все сильнее и сильнее. Глаза его окончательно закрылись, а по губам то и дело пробегал язык, увлажняя и навевая мысли о том, что то, что происходит сейчас — тоже еще не конец. Что может быть еще чувственней, еще лучше, еще... дольше. Эонвэ не видел перед собой ничего более, кроме прекрасного любовника, который принимал его, своим телом дарил наслаждение и не просил взамен ничего. Только неистовое уже движение, только подступающий восторг и обещание чего-то, еще более ослепительного. - Майрон, - Эонвэ не мог этого не сказать. - Ты — восхитительный... Словно в ответ на эти слова узкое тело зажалось сильнее, и говорить — а тем более думать — Эонвэ уже не мог, и только лихорадочный шепот заставил его на мгновение отвлечься. - Скажи, можно мне... - голос слуги Мелькора звучал почти неслышно. - Можно мне коснуться себя? - Ты можешь делать всё, что хочешь, - искренне выдохнул Эонвэ, смутно негодуя от того, что кто-то мог запретить этому созданию получать удовольствие, которое тот так щедро дарил. Тонкие пальцы скользнули вниз, и Светлый майа даже зажмурился — слишком откровенно, слишком бесстыдно, но так пленительно... Наслаждение, яркое, острое, было таким, что этого нельзя было передать ни песней, ни танцем, ни словом, ни чем-то иным. Эонвэ уткнулся лбом в плечо любовника, загнанно выдыхая, и лишь краешком сознания отметил, что лицо Майрона скривилось, точно ему это было неприятно. Однако тот вздрагивал так же, как он сам, и Эонвэ отмахнулся от обманчивого чувства. В конце концов, он и сам не знал, какое лицо было у него в тот момент, когда... - Майрон, - едва все окончательно завершилось, тяжело произнес Эонвэ. - Я хочу, чтобы ты... со мной... На лице Темного появилась прежняя лукавая улыбка: - Ты уже сделал со мной то, что хотел. А теперь отдохни, ты устал, я знаю... Певучий голос звучал удивительно нежно, и Эонвэ прикрыл глаза, на ощупь подтягивая покрывало. Забыться хотелось безумно; отдаться усталой неге, а подумать обо всем можно будет и потом... - Ты проснешься другим, - шепнул ему Майрон, касаясь пальцами виска. *** - Что случилось?! - Эонвэ сразу же собрался, выныривая из унылых мыслей, что одолевали его всё последнее время, и мгновенно превращаясь в грозного военачальника и предводителя армий. Ему никто не ответил, и это встревожило. Светлый майа перехватил меч и вышел из шатра, где велся один из последних воинских Советов на землях Эндорэ; готовый отражать атаку того, кого так бездарно упустил. Но оказалось, что реальность гораздо хуже — на земле, окропленной алой кровью, валялись несколько тел... Однако не Саурон был причиной этих смертей. «Майрон», - болью отозвалось в сердце. И, к горю и стыду, не только в сердце. «Нет, нельзя так больше о нем даже думать, - окоротил себя Эонвэ. - Он — Саурон, Гортхаур Жестокий, и достоин своих новых имен». Майа попытался вспомнить, что чувствовал, когда впервые увидел освобожденных пленников Черной Твердыни. Они не напоминали эльдар, они вообще не были похожи на Детей Единого. Измученные, искалеченные, со следами пыток, частью безумные... вздрагивавшие и вжимавшие голову в плечи при любом резком движении рядом или при громком звуке или оклике. Да что там, и закаленные в сорокалетних боях ваниар и нолдор не могли сдержать слез при виде этих существ, в которых они даже не могли признать своих сородичей. Можно было вспомнить и о страшных подземельях, которые он видел, о жутких приспособлениях... Но помнил Эонвэ не это. Мучительней всего было вспоминать, как его разбудили воины из нолдор. Его не могли добудиться, и решив, что предводителя чем-то опоили или зачаровали, завернули в плащ и перенесли в лагерь. Целители из эльдар не знали, что делать с беспамятным майа, но через несколько часов Эонвэ очнулся сам. Тогда же он узнал, что Майрон покинул Ангамандо, забрав с собой с руки любовника когда-то подаренный наставником Манвэ перстень. Он и послужил ему пропуском — никто из эльдар не посмел его задержать. Впрочем, Эонвэ и не пытался укорять подвластных ему воинов — он уже хорошо знал, как Майрон умеет быть убедительным. Теперь Эонвэ понимал, что всё, что стало для него новой вехой познания, для Майрона... нет, Саурона — было лишь походя разыгранной простенькой сценкой. И все эти разговоры о любви, и все эти сомнения, и всё... и всё остальное, что случилось потом, всё тоже было ложью. Ну, кроме, разве что, одного — с мятежным вала Майрон точно имел какие-то... отношения. Такую искушенность не подделаешь. Вступив в поединок, Саурон почти заведомо обрекал себя на поражение — даже если не от руки Эонвэ, то от его воинства. При всех умениях и мастерстве ни один майа не выстоит против тысяч — даже если это эльдар. А когда Эонвэ очнулся и всё понял, он даже не стал снаряжать розыск и погоню — это было уже бесполезно... Самым худшим было то, что Светлый майа, уже поняв, каким дураком он был, отчаянно надеялся, что Майрон сохранит его перстень. Может быть... вдруг ему этого захочется. На этой мысли майа нервно провел большим пальцем по указательному — там теперь было непривычно. Эонвэ не снимал кольца с руки веками. Зато это помогло ему вырваться из воспоминаний и оглядеться, оценивая обстановку. Ученик Манвэ видел искаженные, страшные лица Детей Эру — последних из сыновей Феанора. Лица, по которым было видно — их обладатели способны на все. Кто-то сунулся майа под руку, отчаянно восклицая: - Отдайте приказ, командующий! Дозвольте нам остановить убийц! Майа прикрыл глаза. Слова Намо, как обычно, обернулись бедой для тех, к кому были обращены. - Пусть идут, - зычно ответил он так, что было слышно на весь лагерь. - Не препятствовать. Пусть уходят и забирают то, за чем пришли. - Но, владыка... - раздалось уже несколько растерянных голосов рядом. - Пусть уходят, - подтвердил свое решение, сделанное сердцем, Светлый майа. - Не нам их судить. Феаноринги словно и не слышали этих слов. Переглянулись между собой; точно так же, как Эонвэ, профессионально и отстраненно оценили обстановку на поле боя и привычно вложили обнаженные для боя мечи в ножны. Никто из воинов Валинора не заступил им дорогу, когда два коня рванулись вперед. Квэнди и Смертные расступались перед уходящими, образуя живой коридор, но сыновья Феанора словно не видели и этого. Ослепленные и изувеченные, они покидали лагерь не как победители, а как изгнанные, неприкасаемые. Стоило конскому топоту затихнуть вдали, как предводитель воинства отдал новый приказ: - Заберите павших. Вы знаете, что следует делать с теми, кто боролся за правду, но проиграл. Вокруг бездыханных тел появились мужчины и девы, а Эонвэ отвернулся, не желая смотреть. - Лорд Эонвэ, - устало и удивленно вздохнул кто-то рядом. - Почему вы дозволили им забрать Камни? Забрать Свет? - Скоро они сами поймут, каков этот Свет теперь для них, - туманно отозвался майа, сам себе напомнив Намо, и крепко сжал руку в кулак. Руку, на которой остались легкие, но незаживающие ожоги.