Черик навсегда...

Что, если «строптивым» окажется не своенравная девица, а язвительный, зловредный омега с гениальным умом и тяжёлым характером? Что, если «укротить» его взялся не доморощенный ловелас, а молчаливый, упрямый альфа с обострённым чувством справедливости и совсем не театральными методами? Переворачиваем Шекспира в гробу, но делаем это со вкусом и уважением. Чарльз Ксавье вошёл в гостиную так, словно это был тронный зал, а он — изгнанный принц, вернувшийся из ссылки исключительно для того, чтобы всех осудить. В комнате пахло кофе и мокрым псом — значит, снова приходили друзья его отчима. Или его потенциальные покупатели. Потому что теперь, после смерти матери, Чарльз считался чем-то средним между неликвидной собственностью и обузой. Омега без пары, с дурным характером, дипломом, о котором в провинции говорили с опаской, и отсутствием всякого желания играть по чьим-либо правилам. Особенно — по альфийским. Чарльз не верил в брак, в альф, в романтическую судьбу и прочие вещи, которыми кормят омег с детства. Он верил в науку, в сарказм и в силу закрытой двери. Особенно — закрытой двери с табличкой «Не входить без приглашения», прибитой к ней с такой яростью, что даже гвозди пожалели. Он не ждал визита. И уж тем более не ждал его — высокого, молчаливого альфу с серыми глазами и руками, в которых, по слухам, можно было перековать гвозди на кольца. — Чарльз Ксавье? — спросил гость с лёгким акцентом, скорее европейским, чем американским, и сделал ровно один шаг внутрь. Без приглашения. Нарушитель. — Вроде бы, — Чарльз лениво оторвался от книги. — Или вы пришли к другому омеге, страдающему от врождённой потребности быть невыносимым? Альфа не моргнул. Только поставил на стол увесистую папку. И — не сказал ни слова. — И что это у нас? Мои будущие судимости? — Брачный договор, — сказал мужчина. Спокойно, как будто речь шла о списке покупок. Чарльз прищурился. — Это какая-то новая форма ухаживаний? Вместо цветов — юридическая агрессия? — Я не ухаживаю. Вот тут Чарльз даже усмехнулся. Он уже понял, что с этим типом будет скучно как в монастыре. Но — интересно. — А я не женюсь. Они посмотрели друг на друга. Один — со скепсисом и презрением. Второй — с молчаливой решимостью. Пауза затянулась. — Меня зовут Эрик Леншерр, — сказал альфа. — И я пришёл по вас. По вас, как сказал бы призрак из старого романа. Чарльз вздрогнул — не от страха. От любопытства. — Вас сюда Шоу послал? Или это инициатива с низов? Эрик не ответил. Он просто достал из кармана серебряную зажигалку, щёлкнул ею — и поднёс к свече, стоящей на столе. Старомодный, чёрт его дери. — Мы уедем через неделю, — сказал он. — В столицу. — Мы? Я — не мы, — Чарльз встал. — Я — только я, и в столицу я поеду разве что в багажнике, связанный и под действием транквилизаторов. Эрик посмотрел на него. Спокойно. Взгляд был тяжёлым, как дверь сейфа. Чарльз впервые за день почувствовал, что его пульс учащается не от раздражения, а от чего-то совсем другого. Чего он не хотел признавать. — Если придётся — да, — ответил альфа. — Но я предпочёл бы, чтобы ты пошёл сам. Чарльз замер, потом медленно подошёл к альфе, будто изучая его под микроскопом. Он не боялся. Ему было интересно, до какой степени можно довести эту каменную статую с лицом, как у героев древнегреческих трагедий. — Значит, ты всерьёз думаешь, что сможешь… забрать меня? — Он сделал ударение на словах, будто выговаривал их как ругательства. — Как вещь. Как мебель. Или как невесту в провинциальной комедии. Эрик не шелохнулся. Плечи — каменные. Голос — сталь: — Я не думаю. Я знаю. — Ах, ты из этих. Альфа с комплексом непогрешимости, — Чарльз усмехнулся. — Сначала силой, потом любовью? Или ты просто не умеешь разговаривать, и всё, что тебе остаётся — это заключать сделки с моим опекуном? — Ты сам отказался от права голоса, — сказал Эрик. — Ты живёшь на его деньги. В его доме. — А ты — на коленях у системы, которая считает, что омега — это товар. Поздравляю, ты — ходячее клише. Надеюсь, у тебя есть мускулы, чтобы поддерживать эту трагическую самооценку. Эрик шагнул вперёд. Неугрожающе. Просто — ближе. Чарльз не отступил. Поднял подбородок. — Я не буду с тобой. Ни по контракту, ни по принуждению. Даже если ты будешь последним альфой на Земле. Даже если ты спасёшь меня от наводнения, пожара и ядерной войны. — Я не собираюсь тебя уговаривать, — медленно проговорил Эрик. — Но ты поедешь. Потому что иначе тебя выставят на аукцион, и тебя купит кто-то похуже. Я — лучшее из зол, Чарльз. — О, я обожаю, когда мне предлагают достойную смерть вместо ужасной, — съязвил он. — Так благородно. — Я не благородный. — Спасибо хоть за честность. Молчание между ними натянулось, как тугая струна. Чарльз смотрел прямо в глаза Эрику — и не увидел там ни капли похоти, ни азарта охотника. Только холодную решимость. И это, почему-то, бесило ещё больше. — Ты думаешь, я сломаюсь? — спросил он наконец. — Думаешь, ты войдёшь в мою жизнь, поставишь на полку свою волю и я… покорюсь? — Нет, — Эрик слегка наклонился вперёд. — Я думаю, ты заговоришь со мной честно, когда устанешь играть. — А ты — когда-нибудь заговоришь со мной по-настоящему? Или тебе проще быть мрачной мебелью? Эрик усмехнулся — впервые. — Я не мебель. Но если бы был, то только дубовой дверью. Которая захлопывается — и уже не открывается. — Ну, тогда удачи тому, кто попытается тебя открыть, — Чарльз вскинул брови. — Особенно если ты такой же немой, как эта папка. Он ткнул пальцем в брачный договор, будто в змеиный хвост. Бумаги лежали на столе вызывающе спокойно — в отличие от него. Эрик не сдвинулся. Но напряжение в его плечах стало осязаемым, как если бы он удерживал тяжесть — не физическую, эмоциональную. — Я не хочу тебе зла, — сказал он наконец. — Но я знаю, в каком положении ты находишься. Знаю, что твой отчим устал от тебя. Что ты дерёшься с каждым, кто к тебе приближается. Что тебе нечего предложить, кроме ума и яда. Чарльз замер. — Ты говоришь, будто это плохо. — Это опасно. — Для тебя? — Для тебя, — сказал Эрик тихо. — Потому что в этом мире омеге с ядом во рту живётся хуже, чем омеге с молчанием. Ты защищаешься, но это не щит — это наждачная бумага. Ты стираешь до крови тех, кто пытается приблизиться. — А ты думаешь, ты — исключение? — Чарльз сжал кулаки. — Думаешь, ты выдержишь рядом со мной? Молчанием? Своей священной дубовой дверью? Эрик не ответил сразу. Он смотрел на него долго. Тяжело. Не с осуждением, а с… пониманием. И это выбило Чарльза из равновесия. — Я не уйду, — наконец сказал альфа. — Даже если ты будешь кричать. Даже если будешь царапаться. Даже если попытаешься сбежать. Я не уйду. Потому что ты — не товар. И если я не заберу тебя, тебя купят. — А ты думаешь, если ты сделаешь всё правильно, я стану твоим благодарным партнёром? — Чарльз усмехнулся, но в глазах дрожало раздражение. — Думаешь, я растекусь маслом, как только ты окажешься не самым худшим вариантом? — Нет, — сказал Эрик. — Я думаю, ты будешь бороться до конца. Но я не против. Он развернулся — молча — и направился к выходу. — Подожди! — Чарльз почти выкрикнул это. Он сам удивился, как остро ему не понравилась мысль, что этот разговор закончился. Просто так. Без финальной реплики, без победы, без удара в сердце. Эрик остановился, не оборачиваясь. — Тебе ведь даже не нравится омеги, правда? — Мне нравишься ты, — сказал он и ушёл, не хлопнув дверью. Дверь закрылась почти беззвучно. Это злило. Если уж тебя бросают в тюрьму из благих побуждений, будь добр — хлопни дверью. Кричи, обвиняй, угрожай. А он… просто ушёл. Спокойно. Как будто у него не осталось ни капли сомнения. Чарльз стоял посреди гостиной и чувствовал, как в груди поднимается волна — не истерики, нет, а глухого, вязкого отчаяния, застрявшего в горле. Он резко смахнул папку со стола. Бумаги разлетелись, как белые птицы — бессмысленно, беззвучно. — Ублюдок, — прошептал он. — Хладнокровный, самоуверенный ублюдок… Он сел в кресло, раскинувшись как на троне, и уставился в потолок. Ему нравишься ты. Вот как. Никаких признаний, никаких красивых слов — только этот спокойный, тяжёлый взгляд, от которого будто нечем дышать. И что самое ужасное — это действовало. Это волновало. Его, Чарльза Ксавье, циника, скептика, ядовитого омегу, который презирает все шаблоны и альфийские сказочки. Он закрыл лицо ладонями. Не от стыда. От злости. На себя. На мир. На Эрика. А потом поднялся, налил себе виски — и, не чувствуя вкуса, выпил залпом. Горло обожгло, но внутри стало только холоднее. Старый портрет матери в углу смотрел с укором. — Не начинай, — бросил он в пустоту. — Я всё ещё в игре. Просто… пока не знаю, как её выиграть. Он вернулся к разбросанным бумагам, пнул одну ногой — и остановился. На одной из страниц было его имя. Настоящее. Полное. Красивым, чётким почерком. Чарльз Фрэнсис Ксавье. Согласен вступить в зарегистрированное партнёрство с Эриком Леншерром, альфа-класса… Он скомкал лист и швырнул в камин. Бумага загорелась быстро. Но тепло от огня не согрело. Чарльз и Шоу — Ты мог бы хотя бы предупредить, — процедил Чарльз, влетая в кабинет отчима. — Или ты уже решил торговать мной за спиной? Себастьян Шоу даже не обернулся. Он сидел у камина с бокалом бренди, словно всё происходящее — очередная скучная буря в его доме, не более. — Я предупреждал, Чарльз. Просто ты, как всегда, слушал только себя. — Я не вещь, — выдохнул Чарльз, сжав кулаки. — И не твоя собственность. — Нет, — спокойно ответил Шоу. — Ты — зависимый омега с истекшим доверительным фондом, без наследства, без пары и с устаревшими представлениями о свободе. Что ты собирался делать дальше? Преподавать в деревне? Писать памфлеты о правах омег? Чарльз шагнул ближе. — Я собирался жить. — На что? На гордость? На миг повисла тишина. Горькая. Гордая. Хрупкая. — Леншерр — альфа не из тех, кто обращается с омегами как с мебелью, — добавил Шоу. — Он честный. Работящий. С хорошей репутацией. Если бы у тебя был хоть капля разума, ты бы понял, что это — подарок судьбы. А не приговор. — И всё же звучит как аукцион, — Чарльз резко развернулся. — Надеюсь, ты получишь хорошие отзывы на бирже омег после этой сделки. Эрик Тем временем, в другом конце особняка, Эрик стоял в маленькой оранжерее, где ему разрешили подождать. Он не трогал ни одного растения. Не сидел. Просто стоял у окна, словно вырезанный из камня. Он не привык к таким разговорам. К людям вроде Чарльза. К острому уму, бьющему по слабым местам. К язвительности, за которой, как он понял, скрывается страх. Он видел это много раз — в приютах, на улицах, в казармах. Люди, которые колются, прежде чем их коснутся. Чтобы не было больно. Чтобы не пришлось верить. Он не знал, почему именно Чарльз зацепил его. Было что-то — в этой гордости, в этом ярости, в этом почти маниакальном желании не сдаться. Что-то близкое. Что-то знакомое. Эрик медленно сжал руку, потом отпустил. Он мог бы уйти. Оставить всё. Сказать Шоу, что передумал. Что не справится с таким омегой. Но не сказал. Потому что никогда не уходил, если уже пообещал. Потому что Чарльз не был его наказанием. Он был его вызовом. На следующее утро Чарльз решил спуститься на завтрак в халате. Без рубашки. Без скромности. И, конечно, без приглашения. В конце концов, если его домом теперь распоряжается альфа, то почему бы не проверить, каков он вблизи — без юридических бумаг, но с капелькой яда на языке? Эрик уже был в столовой. Читал что-то в планшете, заправляя рубашку в брюки. Обычный жест, но на удивление сексуальный. Конечно, он не знает, как он выглядит, — подумал Чарльз. Именно поэтому — хуже всего. — Доброе утро, — сказал он лениво, подходя ближе, с чашкой кофе в руке. С каждым шагом халат всё шире расходился на груди. Преднамеренно. Эрик взглянул на него. Ровно. Спокойно. Но задержался на его ключицах чуть дольше, чем должен был. — Тебе стоит одеться, — сказал он. — Здесь прохладно. — А ты беспокоишься о моём здоровье? Или о своей концентрации? Он подошёл вплотную, остановившись рядом, чуть-чуть ближе, чем следует. Их плечи почти касались. Кофе пах между ними, как оправдание. — Или, быть может, ты боишься, что почувствуешь запах? — Чарльз наклонился, будто что-то шепнёт. — Омеги, который тебе не принадлежит? Эрик медленно положил планшет на стол. Не двинулся. Но в воздухе что-то сменилось. Сгущалось. Тянулось между ними, как ток. — Я — не животное, — сказал он. — Я не реагирую на всё, что движется. — Значит, я не возбуждаю тебя? — прошептал Чарльз, нагло. — Как жаль. Я думал, хотя бы этим могу быть полезен в нашем… союзе. Он положил ладонь на грудь Эрика. Тонкие пальцы, чуть прохладные. Через ткань рубашки — пульс. Эрик не отступил. Не схватил. Не толкнул. Только сказал: — Если ты хочешь, чтобы я сорвался, продолжай. И это прозвучало так, что Чарльз вдруг понял — играет с огнём, в который сам готов прыгнуть. Он убрал руку. Медленно. Повернулся. И с холодной усмешкой бросил через плечо: — Приятного аппетита, господин альфа. Эрик не ответил. Но когда Чарльз вышел, он остался стоять. Долго. С закрытыми глазами. И в воздухе всё ещё витал аромат кофе. И тела. И желания, которое оба сделали вид, что не заметили. Он не собирался волноваться. Ни от взгляда, ни от голоса, ни от желания, которое вдруг стало взаимным. Но тело выдало его. Грудь горела, губы сохли, ладони дрожали. Он закрылся в своей комнате, опустился на край кровати, закрыл лицо ладонями. И вдруг… …прошлое ударило в голову. В сердце. В память. ⸻ — Ты не должен говорить с ними так, Чарльз, — мать стояла у окна. Бледная, усталая, с голосом, как шелест бумаги. — Альфы не терпят дерзости. — Может, я просто не терплю их, — сказал он, упрямо глядя в зеркало, затягивая галстук. — Почему я должен молчать, если они ошибаются? Она не ответила сразу. Только села, сложив руки на коленях. — Ты умный. Слишком умный для своего положения. А в этом мире, — её голос стал тише, — умные омеги либо прячутся, либо сгорают. Он тогда не понял. Слишком юный. Слишком уверенный, что мир можно переубедить словами. ⸻ Первый поцелуй был от преподавателя. Альфа. Улыбчивый, интеллигентный. Словами говорил “восхищаюсь”, руками — “твоя природа будет сильнее”. Чарльз верил, что это романтика. До тех пор, пока не стал заложником. Не физически. Хуже — эмоционально. — Ты доводишь, — шептал тот. — Ты провоцируешь. Ты такой дерзкий, Чарльз, я же просто альфа… Он сбежал. Бросил университет. Бросил идеи. Вернулся в родовое поместье с ощущением, что внутри него поселился страх, завёрнутый в колкость. ⸻ — Если ты не подчинишься, тебя сломают, — сказал однажды Шоу, заполняя очередной документ. — Или купят. В этом мире ты или товар, или собственность. — Или я — катастрофа, — прошептал Чарльз. — Но не их. ⸻ Он открыл глаза. Воздух был тяжёлым. Тело — напряжённым. Он смотрел в окно, и где-то внизу проходил Эрик. В чёрной рубашке, медленный, сосредоточенный, как человек, который не боится себя. Чарльз выдохнул и прошептал: — Я уже был слабым. Я уже верил. Теперь — не смей. Никто. Даже ты. Чарльз нашёл его в конюшне. Запах сена и металла, утренний холод и звуки лошадиных копыт — всё раздражало. — Ты, значит, решил устроить мне утро простолюдина? — бросил он с порога. — Может, ты ещё и упряжь почистишь, мой деревенский герой? Эрик не обернулся. Седлал гнедую лошадь с невозмутимым лицом. В белой рубашке с закатанными рукавами, в поношенных, но аккуратных брюках. С каждым движением он выглядел как альфа из сельской порнографии — и именно это злило Чарльза пуще всего. — Ты пришёл, чтобы пожаловаться или укусить? — А что, тебе нравится, когда тебя кусают? Эрик наконец повернулся. И вот тогда — случилось. Их взгляды столкнулись. Лоб в лоб. Молнии. Зубы. Язык. — Знаешь, — Чарльз шагнул ближе. — Ты можешь молчать, можешь строить из себя неприступную скалу, но ты не лучше остальных. Ты думаешь, что если не трогаешь меня, не приказываешь, не поднимаешь голос, то уже выше тех, кто ломает омег через колено? — Я не ломаю, — ответил Эрик. — Но и не отступаю. — Вот в этом твоя проблема! — сорвался Чарльз. — Ты не даёшь выбора! Ты просто стоишь — и ждёшь, когда я сам сломаюсь! — Я жду, когда ты перестанешь притворяться, — ответил он тихо. — Ты боишься меня не потому, что я альфа. А потому, что ты хочешь, чтобы я… — Не говори этого, — прорычал Чарльз, схватив его за ворот. — Ни-че-го не говори. Он думал, Эрик отступит. Уйдёт. Или хотя бы толкнёт. Но тот лишь медленно наклонился ближе. Их лица — опасно близко. Дыхание Чарльза сбилось. — Хочешь ударить — ударь, — прошептал Эрик. — Но если ты снова прикаснёшься ко мне вот так… будь готов к тому, что я не отступлю. И в этот момент — что-то внутри Чарльза сорвалось. Желание. Боль. Гнев. Всё слилось в один жаркий порыв. Он вцепился в его рубашку и… …отпустил. — Тебе не выиграть, Леншерр, — прошептал он, отступая, с дрожащим голосом. — Я не стану тем, кого можно покорить. Эрик кивнул. Медленно. — Тогда, возможно, ты станешь тем, с кем можно быть на равных. Чарльз знал: если он останется ещё секунду — сорвётся. Поэтому развернулся и ушёл. Сердце стучало. Губы горели. И тело… выдало всё, чего он так отчаянно пытался не замечать. Час ночи. Особняк спит. Даже старые часы в холле сбились со счёта. Чарльз стоял у парадной двери с сумкой через плечо. Кофта, документы, немного наличных, таблетки, про всякий случай. Он всегда был практичным. Даже когда сбегал. Никакой записки. Никаких прощаний. Тихо. Осторожно. Без драмы. Просто уход. Пока ещё есть шанс остаться собой, а не стать чьей-то версией «исцелённого» омеги. Он уже почти коснулся дверной ручки, когда голос за спиной ударил в спину холодом. — Ты серьёзно? Он вздрогнул. Повернулся. Эрик стоял у лестницы в рубашке навыпуск, босиком, с растрёпанными волосами. Не ярость. Не укор. Только усталость в голосе. И тень разочарования. — Не смей делать этот голос, — прошипел Чарльз. — Ты не имеешь права. — Я имею право волноваться, — сказал Эрик. — Или это тоже нужно согласовывать с тобой? — Ты не волнуешься. Ты просто контролируешь. Как все. — Нет, — Эрик медленно пошёл к нему. — Я просто не хочу, чтобы ты исчез, как будто тебя здесь не было. — А что ты хочешь, Эрик? Чтобы я подчинился? Чтобы сдался? Чтобы лежал рядом и благодарил тебя за мягкий поводок? — Я хочу, чтобы ты остался, — сказал он, тихо, почти шёпотом. — Даже если ты ненавидишь меня. Пауза. Тишина. И в этой тишине — шаг. Один. Навстречу. Чарльз не отступает. Но и не смотрит в глаза. — Я сбежал однажды, — говорит он. — От любви. От… того, что считал ею. И оказался в пустоте. Эрик молчит. — Если я останусь, — добавляет Чарльз, — ты должен понять: я не стану твоим. Я не превращусь в чью-то мечту. — Хорошо, — Эрик смотрит прямо в глаза. — Тогда будь моим кошмаром. На секунду — они оба замирают. Воздух колеблется между поцелуем и пощёчиной. Но вместо этого… Чарльз медленно опускает сумку на пол. И проходит мимо Эрика — вверх, к себе, даже не обернувшись. Эрик остаётся в холле. Закрывает глаза. И только когда хлопает дверь спальни — позволяет себе вздох. Он знал, что Чарльз останется. Но не знал, что будет бояться этого больше, чем ухода. Брак заключили в тишине. Никаких цветов, никакой музыки, даже шампанского не предложили — только тёмная комната в мэрии, сухая речь регистратора и две подписи на холодной бумаге. Чарльз сидел с прямой спиной и взглядом, которым можно было вырезать на камне “ненавижу”. Он был в сером костюме, от которого пахло не собой, а чужим одеколоном. Волосы приглажены, губы сжаты в линию. Красивый. Отстранённый. Злой. Эрик подписал первым. Медленно. Без лишних слов. И лишь мельком взглянул на Чарльза, когда тот взял ручку. — Подписываю не тебя, — сказал Чарльз тихо, чтобы слышал только он. — Подписываю приговор. — С обжалованием, — ответил Эрик. — Пожизненное, но с conjugal visits. Чарльз вскинул на него взгляд — шок, смешанный с гневом и чем-то очень опасным. Он всё же подписал. Резко. Почерк — как удар хлыста. Регистрирующая омега кашлянула, вырвав их из напряжённой дуэли. — Союз заключён. По обоюдному согласию. Вы можете обменяться… чем захотите, — сухо произнесла она. Они не поцеловались. Они даже не прикоснулись. Когда вышли на улицу, воздух показался слишком лёгким. Слишком свободным для людей, только что запертых друг в друге по закону. Чарльз первым нарушил молчание. — И что теперь? — Теперь ты — не собственность Шоу. Ты — моя головная боль. — Романтично. — Честно. Он отвернулся, чтобы Эрик не видел, как сжимаются его пальцы. Как сердце бьётся. Ненависть и страх уже были. А теперь вкрадывался ещё и интерес. Что, если… он не соврал? Комната, которую им выделили, была большой. Слишком. Ложе с балдахином, тёмные шторы, золото на стенах. Всё выглядело так, будто создано для пары, которая хочет показать свою близость. А не прожить её. Чарльз вошёл первым. Без слов. Сел у камина, не раздеваясь. Его спина была прямой, как шпиль храма, лицо — каменное. Эрик закрыл за собой дверь. Тоже молча. Остановился у кровати. — Я сплю один, — сказал Чарльз. — Я не возражаю. — Это не просьба. — Это не угроза. Они посмотрели друг на друга. Долго. Не как муж и муж, не как пара. Как враги, запертые в одной клетке. Чарльз снял пиджак. Небрежно кинул на стул. Рубашку расстегнул медленно, будто назло. На шее — родинка, на запястье — след от укола. Всё в нём кричало: я не сломлен. Эрик отвернулся. Снял только обувь и куртку. Остался в майке. Лёг на край кровати, не касаясь простыней. — Я не притронусь к тебе, — сказал он в темноту. — Даже если захочешь. — Не беспокойся. Я не захочу. Тишина. И в этой тишине — дыхание. Оба слышат друг друга. Как дышат. Как не спят. Как не знают, что делать с тем, что в них закипает. — Почему ты вообще согласился? — вдруг спросил Чарльз. — На этот брак. Эрик не ответил сразу. Только через минуту. — Потому что ты не должен был достаться тому, кто хотел тебя сломать. Чарльз сжал кулаки. Он хотел закричать, ударить, сбежать — но не мог. Он остался. Впервые — не из-за страха. А потому что этот альфа был слишком опасен не силой. А тем, что не требовал покорности. Он просто ждал. И это было страшнее всего. Он не спал. Слишком тишина. Слишком рядом — дыхание. Слишком остро осознавать, что в одной постели с тобой лежит альфа, с которым ты только что связал свою жизнь. Чарльз лежал спиной к Эрику, подмяв под себя одну руку, прикрыв глаза. Дышал ровно, как умеет. Как учился. Когда приходилось притворяться. Когда нельзя было показывать страх. Он чувствовал, как Эрик двинулся. Медленно. Осторожно. Беззвучно, будто боялся потревожить. А потом — взгляд. Он не слышал его, но чувствовал. Эрик смотрел на него. Долго. Словно изучал. Словно… восхищался. Не как на омегу. Не как на собственность. Не как на проблему. А как на человека. Как на загадку. Как на что-то ценное. Чарльз затаил дыхание. Он слышал, как Эрик тихо выдохнул. Словно хотел что-то сказать — но не решился. А потом — движение. Лёгкое, почти неловкое касание воздуха между ними. Как будто рука потянулась — но остановилась в нескольких сантиметрах. И тишина снова окутала их. Чарльз медленно открыл глаза, когда понял, что Эрик уже отвернулся. Смотрел в темноту. Долго. Молча. Сердце билось в горле. Он смотрел на меня, как будто я — не ошибка. Он сжал край простыни. Это было хуже, чем прикосновение. Хуже, чем насилие. Потому что он почти захотел повернуться. Почти. На завтрак Чарльз спустился позже обычного — с растрёпанными волосами, в мягком, свободном халате, который точно не скрывал его запаха. Он сделал это нарочно. Как вызов. Как напоминание. Как оружие. На кухне он увидел её. Омега. Светловолосая. Симпатичная. Слишком улыбчивая. Подаёт Эрику кофе. Говорит слишком мягко. Смеётся в те паузы, где нет шутки. Чарльз остановился на пороге. Его глаза сузились. — У нас, значит, гости? — ядовито протянул он, проходя мимо. — Это Карла, — спокойно сказал Эрик. — Домработница Шоу. Пришла помочь разобрать посылки и документы. — Конечно. И, как я вижу, решила сразу сделать утро хозяина приятнее. Очень предусмотрительно. Карла засмущалась. Эрик посмотрел на Чарльза — долго. Но не сказал ни слова. И это только сильнее разбередило его. — Я мог бы приготовить тебе кофе, — сказал Чарльз, беря чашку из рук девушки. — Но боюсь, ты привык к тому, что всё делают омеги. Карла что-то пролепетала и поспешила выйти. Чарльз сел напротив. Губы плотно сжаты, в глазах огонь. — Ты мне изменяешь? — Что? — Эрик даже не понял, в шутку это или всерьёз. — Ну, с точки зрения закона — уже возможно. Мы ведь теперь пара. Официально. Навечно. Без права выхода, — язвительно процедил Чарльз. Эрик медленно поставил чашку на стол. Смотрел на него внимательно. Тихо. Но в этом взгляде было что-то новое. Что-то, что пульсировало, как ток. — Ты ревнуешь? — Я ненавижу, когда омеги смотрят на тебя так, будто ты… — он оборвал фразу. — Как будто ты заслужил. — А я не заслужил? И в этот момент что-то внутри Чарльза сорвалось. Он встал. Резко. Обошёл стол. Схватил Эрика за воротник. Прижал к спинке стула. — Ты… ты делаешь вид, что тебе всё равно. Что ты можешь меня терпеть. Что ты меня не хочешь. Но ты смотришь, когда я не вижу. Ты дышишь по-другому, когда я рядом. Ты спишь с руками в кулаках, как будто сдерживаешь себя. — Я и сдерживаю, — сказал Эрик, спокойно, но срывающимся голосом. — Тогда не сдерживай. И Чарльз поцеловал его. Горячо. Зло. Почти со злостью. Как пощёчину. Но Эрик ответил. Без слов. Без объяснений. С силой, с жадностью, как будто слишком долго терпел. Это был поцелуй не любви. Поцелуй не нежности. Это был поцелуй войны. И оба знали: с этой секунды — назад дороги нет. Он поцеловал Эрика, как будто хотел уничтожить. Как будто пытался доказать, что может контролировать даже этот момент — первый, желанный, опасный. Но в следующую секунду контроль исчез. Эрик встал, выпрямился — и потянул его к себе. Резко. Молча. Одной рукой сжал его затылок, другой — талию, притянул так близко, что между ними не осталось воздуха. Их тела столкнулись, губы жадно искали друг друга, как будто могли вырвать признание поцелуем. Утро пахло кофе, мятой и… Чарльзом. Чарльз проснулся не в своей кровати, а на диване в библиотеке, под чужим пиджаком. Кожа всё ещё помнила прикосновения, а губы — вкус поцелуя. И почему-то это злило. Он встал. Медленно. Пошатываясь. Как после драки. Когда вошёл в столовую, Эрик уже был там. Как всегда. Безупречный. Спокойный. С чашкой чая и лицом, на котором не было ни тени вчерашнего. — Утро, — сказал он. — Ты вёл себя как животное, — отозвался Чарльз, наливая себе кофе. — Ты царапался, как дикий кот. Пауза. Взгляды встретились. Горели. Но оба отступили первыми. — Это ничего не значит, — произнёс Чарльз. Слишком быстро. — Конечно, — кивнул Эрик. Слишком ровно. Чарльз сел за стол. Откусил тост. Как будто этим тостом можно было прожевать всё, что застряло в горле: страх, желание, раздражение. — Мы не обязаны это обсуждать, — бросил он, глядя в тарелку. — Мы взрослые, — согласился Эрик. — И это ничего не меняет. Они ели молча. Но каждый знал: Изменилось всё. Разговор с Карлой — Ты стал другим, — сказала Карла, осторожно протирая пыль на полке в библиотеке. Чарльз стоял у окна, не оборачиваясь. — В каком смысле — другим? — Раньше ты был… колючий. Громкий. А сейчас ты — как стекло. Холодный, гладкий, и кажется, что если дотронуться — порежешься. — Звучит как комплимент, — усмехнулся он. — Нет. Это — больно. Для тех, кто смотрит. Он посмотрел на неё. Карла была наивной, слишком мягкой, но не глупой. И она видела. То, что он пытался скрыть даже от себя. — Он тебя ранит? — спросила она внезапно. — Нет. Я сам. Эрик и Шоу — Ты начал влюбляться, — сказал Шоу, наливая себе виски. — Осторожней. У него клыки. — Я знаю, — ответил Эрик. — Именно поэтому и остался. Шоу усмехнулся. — Ты думаешь, что твоё терпение его спасёт? — Нет, — Эрик глянул в окно. — Но, возможно, позволит ему перестать спасаться. — А если он тебя покалечит? — Он уже это делает. Каждой улыбкой. Каждым разом, когда смотрит — и сразу отводит глаза. Уязвимость Чарльз стоял в ванной. Вода текла по его спине, как будто могла смыть то, что невозможно выговорить. Он посмотрел в зеркало. Там был он — всё тот же. И совсем другой. На губах — тень поцелуя. На шее — след. В глазах — страх. Он дотронулся до стекла. Треснуло. Тонко. Почти незаметно. Но трещина пошла. И он прошептал: — Если ты сломаешь меня — я не прощу. Если я влюблюсь в тебя — себе не прощу. За дверью кто-то стоял. Молчал. Не стучал. Просто… слушал. Эрик. Но Чарльз этого не знал. Пока. Они поссорились из-за пустяка. Чарльз отказался идти на приём с ним. Сказал: «Ты хочешь, чтобы я был витриной? Омега, в галстуке и улыбке? Нет, спасибо». Эрик ответил сухо: «Ты всё время воюешь. Даже когда тебя никто не атакует.» И теперь — молчание. Огромная гостиная. Чарльз с бокалом у камина. Эрик стоит у окна, руки в карманах. — Хочешь, я уеду? — первым нарушил тишину Чарльз. — Чтобы ты мог дышать без того, кто не оправдывает ожиданий? — Нет, — ответил Эрик. — Потому что тогда я не смогу сказать то, что должен. Чарльз вздрогнул. — Только не “я люблю тебя”, — усмехнулся он, — я не выдержу клише. — И не скажу, — спокойно сказал Эрик. — Потому что любовь — это слишком лёгкое слово. А ты — не лёгкий человек. Он подошёл ближе. Медленно. Голос стал ниже. — Я не знаю, что с тобой делать. Я злюсь. Молчу. Хочу. Терплю. И снова хочу. Я сплю рядом с тобой и боюсь, что однажды ты исчезнешь, потому что не вынесешь меня. Чарльз не двигался. Смотрел в пламя. — Я хочу тебя, — сказал Эрик. — Не только в постели. Не только в браке. Целиком. Со злобой. С болью. С твоими выходками. С этим ядом во взгляде. С этой твоей невозможной гордостью. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти впритык. — Я не жду, что ты скажешь то же самое. Мне просто нужно, чтобы ты знал. Чарльз смотрел на него долго. Без усмешки. Без язвительности. Потом поставил бокал. Подошёл ближе. Прислонился лбом к его груди. Молча. Эрик обнял его. Осторожно. Медленно. Как будто впервые. Никаких слов. Но в этой тишине было всё. Он не сказал “да”. Он просто остался в его объятиях. Долго. Когда Эрик чуть отстранился, Чарльз не отпустил. Поднял голову. В его глазах не было насмешки. Только… тишина. Глубокая, дрожащая. И в этой тишине он потянулся сам. Медленно. Без вызова. Без игры. Губы встретились мягко. Не с жадностью — с осторожностью, как если бы оба не верили, что это реально. Как если бы боялись разрушить. Руки Эрика легли ему на спину. Крепко. Уверенно. Чарльз не отпрянул. Наоборот — притянулся ближе. — Пойдем, — сказал Эрик. — Только если ты сам… — Да, — перебил Чарльз. — Хватит убегать. ⸻ В спальне было полутемно. Они не зажигали свет. Не потому что стеснялись. А потому что не хотели скрываться. Эрик расстегивал его рубашку медленно. Каждую пуговицу — как выбор. Чарльз смотрел прямо в глаза. И не дрожал. — Я не хочу быть осторожным, — прошептал он. — Я хочу быть настоящим. — Будь, — ответил Эрик. — Я выдержу. Одежда исчезала медленно. Не с рвущей жадностью — с принятием. Тело Чарльза оказалось под руками Эрика — тёплое, тонкое, чувствительное. И каждый его вдох говорил: “я боюсь, но я здесь.” Когда Эрик вошёл в него — медленно, глубоко — Чарльз выдохнул. И не сдержал стон. Это не было идеальным. Они не спешили. Они не были нежными, но были внимательными. Каждое движение — как прощение. Каждое прикосновение — как признание. И когда всё закончилось — в их телах не осталось ни напряжения. Только усталость. И пульс. Один на двоих. Чарльз лежал на груди Эрика. Без слов. Без маски. И, возможно, впервые — без страха. Он проснулся первым. Это удивило его. Обычно Чарльз спал как зверёныш — сжимаясь в себе, зарываясь в подушки, не подпуская никого ближе чем на шаг. Но сейчас он спал, разомкнутый, повернувшись к Эрику, одна ладонь на его груди. Волосы растрёпаны. Губы чуть припухшие. На ключице — синяк от ночи. Чужие метки на теле того, кто всю жизнь никому не позволял прикасаться. Эрик смотрел на него и молчал. Он не знал, как правильно. Что говорить тому, кто всегда отмахивался от нежности? Но Чарльз вдруг открыл глаза. Не резко. Спокойно. Словно уже знал, что его смотрят. — Ты наблюдаешь за мной каждое утро? — спросил он, не убирая руки. — Только когда могу. Улыбка, мимолётная, появилась на губах Чарльза — тёплая, настоящая. Он потянулся, но не к Эрику — к простыне, натянул её повыше, закутался, как будто вдруг почувствовал уязвимость. — Сейчас ты спросишь, что это было, — сказал он. — Или, хуже, скажешь, что это что-то значит. — Я не скажу, — ответил Эрик. — Потому что и так знаю. Чарльз посмотрел на него. Долго. Словно проверял — можно ли доверять. — Мне страшно, — сказал он почти шёпотом. — Мне тоже. — Но ты не выглядишь испуганным. — Потому что я привык бояться молча. Пауза. Долгая. Они лежали рядом. Почти не касаясь. Но теперь между ними не было стены. — Ты ведь останешься? — спросил Эрик. — После этого? — Я остался ещё тогда, когда впервые назвал тебя дубовой дверью, — хрипло усмехнулся Чарльз. — Просто не признался. Даже себе. Эрик протянул руку. Коснулся его пальцев. Медленно. Тепло. — Тогда давай попробуем снова. Не враждовать. Не драться. Просто быть. Чарльз кивнул. — До следующей ссоры. — Или до следующего поцелуя. И в этот момент, в хрупком утре, когда всё могло снова пойти не так — они оба решили остаться. — Это не медовый месяц, — сказал Чарльз, откинувшись в кресле на веранде. — Это… перемирие с элементами телесных привязанностей. Эрик усмехнулся. Он сидел на полу, чинил старый фонарь, который Чарльз в пылу ярости разбил три месяца назад. Ещё до брака. Тогда он швырял вещи. Сейчас — пил чай с вареньем, не дотрагиваясь до ложки. Прогресс. — Ты всегда описываешь отношения как вооружённый конфликт? — Только если это настоящие отношения. Эрик поднялся. Подошёл. Осторожно забрал чашку из его рук и сел на подлокотник кресла. — Ну что ж, перемирие. День четвёртый. Потерь нет. Я всё ещё жив. Ты всё ещё не съехал. — И даже… — Чарльз замолчал. Он не договорил. Но Эрик понял. И промолчал вместе с ним. ⸻ Вечерами они гуляли. Иногда молча. Иногда спорили о книгах, погоде, смысле жизни. Иногда касались друг друга — невзначай, мимоходом — но так, будто каждое касание было обещанием. ⸻ Однажды, когда Чарльз не спал до трёх ночи, он услышал, как Эрик вошёл в спальню. — Не могу спать без твоего храпа, — сказал он, шутливо, но голос дрожал. — У меня не храп. У меня бархатный дыхательный ритм. Эрик лёг рядом. Они лежали спиной друг к другу. Почти не касаясь. Но близко. И вдруг Чарльз сказал: — Ты не обязан быть идеальным, Эрик. — Я и не пытаюсь. Я просто хочу быть тем, с кем ты не боишься остаться. Тишина. А потом Чарльз потянулся. Уткнулся в его спину лбом. Остался так. — Я всё ещё боюсь, — сказал он. — Но теперь… не так сильно. ⸻ И в этом медовом месяце, без меда, без церемоний — они учились. Быть рядом. Быть честными. Быть настоящими. И этого было достаточно. Пока. Прошёл год. Чарльз всё ещё не терпел, когда кто-то трогал его вещи без разрешения. Всё ещё мог язвить так, что хочется аплодировать стоя. Всё ещё был зловредным, гордым, упрямым. Но теперь — любил. Без фанфар. Без признаний на публике. Просто — просыпался каждый день рядом с Эриком. Ждал его голоса. Прикасался к нему не из каприза, а из потребности. И Эрик… Он всё ещё был молчалив. Всё ещё ремонтировал старые вещи, словно восстанавливал мир. Всё ещё смотрел на Чарльза так, как будто видел не «омегу», а мир, который стоит защищать. Они не праздновали годовщину. Но на рассвете Эрик поднялся первым, заварил любимый чай Чарльза и оставил на подушке записку. «Ты выбрал остаться. Каждый день. Я тоже.» Чарльз нашёл её. Прочитал. Улыбнулся. А потом выругался в голос: — Придурок. Молчаливый, железный, любимый ублюдок… Он спустился вниз. Эрик стоял у окна. Обернулся, когда Чарльз вошёл. Они посмотрели друг на друга. И без слов, без реплик, просто подошли — обнялись. Крепко. Долго. Как будто весь год, весь путь был ради этого момента. — Спасибо, что не сдался, — прошептал Чарльз. — Спасибо, что позволил остаться, — ответил Эрик. И больше не нужно было слов. Эпилог Позже, когда кто-то спросит Чарльза: — Как ты понял, что это — любовь? Он усмехнётся. Взъерошит волосы. И скажет: — Когда я перестал воевать — и начал возвращаться домой.