"Или волк, или человек"
6 августа 2021 г., 16:18
«А вот волк и ягненок — не любовь, хотя мать меня и убеждает, что это очень грустно. — Подумай, такой белый, невинный ягненок, который никакой воды не мутил… — Но волк — тоже хороший!», — восклицает Мусенька, она же Марина Ивановна Цветаева, которая «от природы любила волка, а не ягненка».
Пугачёв — существо двоякой природы. Он и царь, и раб. Но дальше не «и червь, и Бог», а и волк, и человек. Ягнёнок в «Капитанской дочке» тогда — Петруша Гринёв, который по лезвию ходит, доверяя бунтовщику, однако не соскальзывает благодаря чувству чести. «Сказав волк, я назвала Вожатого. Назвав вожатого — я назвала Пугачева: волка, на этот раз ягненка пощадившего, волка, в темный лес ягненка поволокшего — любить», — продолжает Марина Цветаева в «Моём Пушкине».
Погода, в которую Пугачёв впервые является Гринёву, ещё не царской особой, также символична: «темное небо смешалось со снежным морем», — то есть в буран. Эта же ситуация смешения миров возникает в «Метели» и «Бесах» Пушкина же (сравните с «Вьюгой» Булгакова и не перепутайте с «Бесами» Достоевского): «В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею» («Метель») и «Вьюга мне слипает очи; // Все дороги занесло; // Хоть убей, следа не видно; // Сбились мы. Что делать нам!» («Бесы»). Лирический герой «Бесов» чувствует себя не менее потерянным, чем Петруша, а в эту свистопляску и не такой танец бесов примерещится. При этом перекличка «Бесов» с «Капитанской дочкой» сильнее, нежели в «Метели», неслучайно между лирическим героем и ямщиком в "Бесах" завязывается похожий диалог: «"Что там в поле?" — // "Кто их знает? пень иль волк?"», в "Капитанской дочке": «"Эй, ямщик! — закричал я, — смотри: что там такое чернеется?" Ямщик стал всматриваться. "А бог знает, барин, — сказал он, садясь на свое место, — <...> Должно быть, или волк, или человек"».
Волчьего в Пугачёве предостаточно — от внешности и повадок до образа жизни. Вместе с Петрушей мы видим «черную бороду и два сверкающие глаза» и обнаруживаем в сверкании глаз что-то волчье, но в следующем же описании в тех же деталях проглядывает что-то человеческое: «В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали». Заячий тулуп — подарок Петруши Вожатому — символично трещит по швам на волке, при этом вспоминается выражение «волк в овечьей шкуре».
Животная тема включает не только Пугачёва. Третья глава «Крепость» открывается двумя эпиграфами, второй из которых неслучайно взят из Фонвизина же (см. первую часть статьи), но переделан: «Старинные люди, мой батюшка» вместо оригинальной реплики Простаковой: «Старинные люди, мой отец». Всего одно изменённое в эпиграфе слово, уменьшительно-ласкательный синоним, подстроено под тон главы и характеры персонажей (старинных людей), отличных от Скотининых и Простаковых Фонвизина. Здесь дочь семейства, Маша Миронова, уже не будет собакой или бестией, но «голубушкой», хоть и немного «трусихой» (что ассоциируется с образом овечки и встраивается в тему волков и ягнят).
Савельича же в пятой главе Андрей Петрович Гринёв, отец Петруши, называет «старым псом» в ругательном письме после дуэли Гринёва-младшего со Швабриным. Несмотря на подпись Савельича в ответном письме «Верный холоп ваш», тон послания преисполнен честью и достоинством. За оскорблением проглядывает настоящий образ Савельича, играющего роль не отцовой ищейки, а верного защитника ягненка от волков.
В главе «Пугачёвщина» Пугачёв, про которого мы не забыли, собирает шайку, похожую на волчью стаю, подчиняющуюся ему как вожаку из животного инстинкта самосохранения. Башкир-каторжник, чьи глаза по-волчьи «сверкали еще огнем», также сравнивается с волком: «Да ты, видно, старый волк, побывал в наших капканах».
Пугачёв — противоречивый (анти)герой, который с волчьей лютостью и кровожадностью перевешал не присягнувших ему офицеров и старика коменданта и велел «унять» Василису Егоровну, но он же помиловал Петрушу, в том числе, из благодарности за тулуп, а значит, не утратил чувство чести, да и комендантшу он не приказывал прямо разрубить, а только «унять», хотя руки и не умывал. Звериная сущность проявляется в бунтовщике в минуты гнева: «вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами», «Пугачев устремил на меня огненные свои глаза». Огненные глаза напоминают желтые волчьи.
Савельич называет Пугачёва «собакой» и «бестией» в диалогах с Петрушей, что тоже перекликается с «Недорослем», где персонажи так же оскорбляют друг друга. Когда Пугачёв дарит овчинный тулуп (овчина — овца — ягнёнок!) взамен заячьего, Савельич вворачивает поговорку: «с лихой собаки хоть шерсти клок», — а значит, замечает нечто песье в натуре бунтовщика, собаки же ближайшие родственницы волков. Пугачёв и сам открыто сравнивает себя и своих людей с собаками: «Не беда, если б и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной: беда, если наши кобели меж собою перегрызутся». В разговоре по душам с Петрушей Пугачёв признается даже так, как будто он волк или пес: «Мне должно держать ухо востро». Гринёв-младший подхватывает эту метафору и говорит про шайку (читай «стаю») Пугачёва: «они бы ее загрызли».
Так, Пугачёв — существо двойственной природы: как царь казнит или милует, как раб подчиняется своей шайке, не бесчестный человек, он же и волк, зверски расправляющийся со своими врагами.
