Дорога домой

Когда мы выходим из больницы, я немного удивлен и весьма обеспокоен тем, что Лисбон уже решила, что она является справедливым судьей моей искренности. Интересно, с чего она это взяла? Я старался быть более открытым с ней с момента нашего воссоединения, но чаще всего она продолжает думать, что «Джейн — лживый ублюдок, от которого не услышишь ни слова правды». Вот как сейчас. Мне на самом деле жаль, что я напугал ее. Мне всегда жаль. Проблема в том, что для Лисбон определение слова «жаль» подразумевает обещание никогда так больше не делать. Моё — нет. Я извиняюсь, что напугал ее, но я верю, что поступил правильно, и признаю, что поступил бы так снова в подобной ситуации. Я лезу в карман за ключами от заимствованной машины и смотрю на нее. Да, эта поездка, как и многие другие, будет гораздо приятнее, если я позволю ей вести. — Держи, — я бросаю ей ключи, и она мастерски ловит их. — Устал быть за рулем? — спрашивает она. — Да, — устал, конечно. Мне нужно поспать. Путь из Остина был чертовски длинным, но, по крайней мере, Лисбон лучше, чем Хайбах. Даже не смотря на ее брюзжание. Она немного хмурится, когда мы доходим до машины. — Технически эта вещь украдена. Мы должны… Я чувствую, как волны усталости накатывают на меня в предчувствии разговора о всех тех юридических проблемах, которые Лисбон будет перечислять. — Я планирую отогнать машину обратно, помыть, залить полный бак бензина и вернуть автомобильной компании с многочисленными извинениями. Лисбон недоверчиво смотрит на меня. — И ты думаешь, что это удержит их от того, чтобы арестовать тебя и судиться с ФБР? Ты хоть представляешь, сколько преступлений ты совершил? — Ну что ж, так тому и быть, — я ни о чем не жалею. Ну, может быть, кроме той части, где Хайбах почти отрезал мне пальцы. И почему психопаты так зациклены на моих пальцах? Этому учат в школе психопатов? Хотя я готов подтвердить, что это чрезвычайно эффективный способ ввергнуть вашего пленника в состояние бездумного, первобытного ужаса. — А ты учёл, что если они будут настаивать на твоем аресте, я окажусь ближайшим представителем закона? — жалуется она, открывая дверцу машины. — Если мне нужно будет надеть на тебя наручники, меня не придется долго уговаривать. О, Лисбон. Если бы это было так весело, как прозвучало для древней части моего мозга. — Лисбон, — упрекнул я ее, — где твоя вера в меня? Я уже подготовил извинения. — Хорошо, — ворчит она. — Потому что Эббот приказал мне убрать этот бардак, желательно без обвинений или судебных исков. Ах, вот почему она так злится. Эббот наказывает ее за мои преступления. Я думал, что мы уже покончили с этой хренью, и она, наверное, тоже. — Он думает, что ты была в этом замешана? — Я сказала ему, что нет, но не уверена, что он мне поверил. Особенно, когда Чо решил уточнить, что мы не причастны, потому что нас не просили, — она полностью сосредотачивает своё внимание на выезде с парковки, а я смотрю в окно, задумавшись. Вот в чем суть проблемы. Она чувствует себя отстраненной. Чо должно быть тоже, но его ожидания ко мне не так высоки. Он лишь хотел, чтобы я сделал все возможное для Ригсби и Грейс, и поскольку я получил желаемый результат, он не собирается спорить с моими методами. В отличие от Лисбон. Потому что в душе она по-прежнему воспринимает нас как свою команду, а себя — как ее лидера. Она всегда будет чувствовать потребность защитить нас, независимо от того, где мы и что делаем. Это очень трогательно, правда, за исключением таких эпизодов, как этот, когда она чувствует, что я ей мешаю. — Ты знаешь, почему мы молчали, — говорю я, хотя далеко не уверен, что она это признает. Мы с Ригсби даже не обсуждали вариант обратиться к ним за помощью, потому что по доброй воле мы бы не поставили под угрозу карьеры наших любимых агентов ФБР. — Да уж, — фыркает Лисбон. — Да. Потому что ни за что на свете я не собираюсь отбывать свой срок в ФБР без тебя и Чо, скрашивающих мои дни, — я содрогаюсь, представив это. — Мы бы не сдали вас, — говорит она немного с обидой. — Лисбон, — я вздыхаю. — Это не то, что нас волновало. Но скажи честно, ты бы согласилась на нападение, угон авто, похищение людей, и на все то, что перечислено в списке обвинений, который ты составила у себя в голове? — Может быть, мы смогли бы придумать лучший способ, — она становится все упрямей. Будет не так просто это преодолеть. — Законного способа не было. Ты знаешь это. Хайбах вёл нас туда, куда хотел. Мы должны были заставить его изменить план. Если бы мы играли по правилам, то сейчас бы оплакивали в морге этой больницы труп Грейс. Лисбон резко вздыхает, и я сразу сильно жалею, что вызвал этот образ в ее голове. Я пытаюсь сказать что-то более жизнеутверждающее. — Но Хайбах мертв, а Грейс и Ригсби поедут домой к детям и их прекрасной безопасной гражданской жизни. Это большая победа, Лисбон. — Конечно, — говорит она тихо. Затем быстро смотрит на меня. — Почему он изменил шаблон? Зачем похищать Грейс вместо того, чтобы просто убить ее в гостиничном номере? — Потому что он хотел поглумиться над нами, и ему это удалось. Это было направлено на меня. — Да, — она усмехается. — Это всегда о тебе, не так ли? — Лисбон, Хайбах сам сказал это. В машине. Его адвокат говорила о том, сколько денег она может выдоить из ФБР, и он ответил, что на деньги ему плевать, главное, чтобы я помучился, — я делаю паузу, с новой силой чувствуя ненависть к этому мерзавцу. Никто и никогда больше не будет заставлять меня страдать, убивая дорогих мне людей, пока я могу этому помешать. Я вовсе не планировал оставлять Хайбаха в живых. Мы не говорили об этом, но я уверен, что Ригсби чувствовал то же самое. Ведь это его девочку похитили. — О-о, — Лисбон молчит какое-то время, размышляя. Я знаю этот взгляд. Она сопоставляет информацию, выстраивает связи, формирует теорию. Мне нравится, как работает ее ум, чётко и аккуратно, хотя иногда я поддаюсь искушению взбаламутить этот процесс. — Вот почему ты как будто спятил. Для тебя это было повторение истории Красного Джона, верно? — Немного похоже, — я не хочу больше думать об этом. — И я возражаю против слова «спятил». Ты никогда не думала, что я сошёл с ума. Ты знала, что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы спасти Грейс. И ты должна была понимать, что у меня был план. — Да, — она вздыхает. — Но я думала, что он был глупым. И оказалась права. — Как можно называть план глупым, если он сработал? — спрашиваю я, хотя прекрасное знаю ее мнение. — Можно. Потому что план был рискованный. Авантюрный. — Ты всегда знала, что я азартный игрок, — но она по-прежнему ждёт, что я выйду из-за стола, забрав свой выигрыш, и… что? Вложу его в инвестиционный фонд? Это потребует полной трансплантации личности, и она это понимает. Поэтому единственная причина, по которой Лисбон ещё цепляется за эту надежду (несмотря на растущее количество доказательств, что этого никогда не случится), заключается в том, что она очень сильно этого хочет. О, Лисбон. Моя мечтательница. Я бы сделал ее мечты реальностью, если бы у меня была хоть малейшая надежда, я не разобью ей сердце раз и навсегда. Я не могу быть тем предсказуемым, нормальным человеком, которого она, видимо, хочет. Я могу сдерживать себя какое-то время, но рано или поздно снова начну рисковать и злить людей. И она почувствует себя обманутой. У меня тоже были мечты, когда я жил в Венесуэле. Мечты, что она приедет и найдет меня, и мы будем жить вместе неторопливой пляжной жизнью. Или что я найду способ приехать к ней, и мы вернёмся к той жизни, которая была у нас раньше — ловить плохих парней и немного флиртовать. Но для первого варианта Лисбон будет необходима общая пересадка личности, и, видимо, ни одного из нас не устраивает новый статус-кво. Я не знаю, куда дальше двигаться. Хотя интересно, что у Ригсби и Грейс были идеи о нашем будущем. Это заставляет меня немного надеяться, на самом деле. Два человека, которые знают нас достаточно хорошо, думают, что это вовсе не безумие, что Лисбон и я могли бы быть вместе. Мне кажется, мы оба должны отпустить какие-то наши мечты. Я понятия не имею, готова ли Лисбон сделать это. — Я надеялась… — говорит она очень тихо. Потом останавливается, задумываясь, и прочищает горло. Через минуту она слегка вздыхает и продолжает: — Я надеялась, что после смерти Красного Джона, ты будешь не так безрассуден. Мне уже нечего терять, сказал я Хайбаху. И это верно, очень мало можно у меня отнять, по сравнению с тем человеком, каким я был раньше. Я сделал это нарочно. И все же я сказал ему неправду. Я могу потерять Лисбон. И я не собираюсь допустить этого. Я знаю, какой я без нее, и я гораздо больше нравлюсь себе, когда я с ней. Лисбон решает, что я не собираюсь отвечать и продолжает: — Я была в вертолете, Джейн. Видела, как ты лежал на земле, не двигаясь. Я думала… — она замолкает, но я успеваю услышать отзвуки ужаса и отчаяния в ее голосе. — Я испугалась за тебя, — шепчет она через мгновение. — Прости, Лисбон. Я не хотел напугать тебя. Я просто… приходил в себя, — я думаю о том, как эта сцена выглядела сверху. Да, она могла подумать, что я труп, лежащий на снегу. Она не могла видеть, что я дышу, и возможно, не разглядела, что мои руки двигаются. Если бы я был на ее месте, то сошёл бы с ума. — Да, хорошо, — она старается, чтобы ее голос звучал непринужденно, но все же напряжение в ее голосе разбивает мне сердце. — О том и речь, Джейн. Ты никогда не хочешь меня пугать, но продолжаешь делать это. И всегда будешь. Потому что всегда есть что-то важнее, чем я. — Нет! — я изумленно смотрю на нее. — Это не… — О, пожалуйста, — перебивает она нетерпеливо. — Я поняла это, когда ещё был жив Красный Джон. Ты сказал мне, что нет ничего важнее, чем заполучить его, и доказывал это снова и снова. Даже когда казалось, что ты пытался действовать, как мой партнер, я всегда знала, что для тебя он на первом месте. Когда-нибудь ты поймаешь его, а затем уйдёшь. Я всегда знала это. К сожалению, это не помогло мне легче принять твой уход, когда всё случилось. Услышав версию Лисбон о нашем времени вместе, я поражаюсь тому, насколько она оказалась мрачной. Мне всегда было интересно, как всё это выглядело с ее точки зрения. Но она шла на такие жертвы, терпела меня в эти трудные времена, защищала и оберегала, зная, что наградой ей будет потерять меня. Я пытался попросить прощения за свои наиболее вопиющие действия в письмах, но понимаю, что только прошёлся по верхам. Я открываю рот, чтобы извиниться, но Лисбон ещё не закончила. — Я знаю, что ты нашел мне эту работу в качестве компенсации, и я благодарна тебе. Я вынужден перебить ее. — И как ты понимаешь, что я должен убедиться, что ты не потеряешь ее. — Но я хочу, — говорит она, бросая на меня недобрый взгляд, — чтобы ты перестал решать за меня. И мы снова вернулись к этой теме, понимаю я и вздыхаю. — Возможно, — добавляет она, — я должна отплатить тебе той же монетой. Убежать, не сказав тебе куда, принять важные для карьеры решения вместо тебя, не подпускать тебя к делам, которые, по-моему мнению, слишком опасны, и сделать так, чтобы ты не смог меня найти, пока не будет почти слишком поздно. Я ужасно себя чувствую, представляя это. Я помню, как однажды она сбежала, и всё закончилось смайликом, нарисованном на ее прекрасном лице. Это была самая длинная ночь в моей жизни. — Я тебя понял, Лисбон. В следующий раз, когда я соберусь сделать что-то, что может засадить меня в тюрьму, я дам тебе возможность покончить со своей карьерой, если ты того пожелаешь, — но не более того. Лисбон и неделю не выдержит в тюрьме. — Я уверен, что ты с радостью займешься чем-то другим. Например, станешь экзотической танцовщицей. Она фыркает, и я нахожу этот звук милым. — Да, верно. Как будто кто-нибудь готов заплатить, чтобы посмотреть, как я танцую. — Я готов, — отвечаю я, ухмыляясь. О, да. И я бы засунул в ее стринги не только деньги. — Конечно, ты готов, — говорит она. — Ты бы нашёл это смешным, да? — Это не то слово, которое бы я использовал. Хотя оно тоже начинается на букву С. Лисбон начинает быстро моргать. Я, возможно, зашёл слишком далеко; мне не нравится, как побелели ее пальцы, сжимая руль. Я боюсь ответного нападения. — Ненавижу, когда ты так делаешь, — ворчит она. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты задумал? Это оскорбительно, что ты флиртуешь со мной, чтобы сменить тему. Прекрати. Флирт с Лисбон — одно из лучших удовольствий моей жизни. Я не готов от него отказываться. — Раньше ты не жаловалась, — протестую я. — Да, до тех пор, пока ты не бросил меня на обочине, — говорит она с горечью. — Больше я на это не куплюсь. — Я имел в виду каждое слово, которое сказал тогда, — говорю я отчаянно. Я думал, что никогда не увижу ее. Я бы не оставил ее с ложью. — Неважно, — ее челюсть сжимается. — Ладно. Так как сейчас я отвечаю за твою жизнь, скажи, когда ты собираешься снять кольцо, Джейн? Или ты планируешь уединение и безбрачие до конца своих дней? А раз в десятилетие спать с любовницей психопата, как-то так? Фу, как противно. Я стараюсь проглотить боль и гнев, потому что не имеет смысла спорить с ней на эту тему. — Я думал об этом, — отвечаю я. — Много. Просто я… начинаю паниковать, когда снимаю кольцо. Я пытался разобраться, почему. Гнев Лисбон испаряется. Самый быстрый способ разоружить ее — это честность. — Я… прости меня, Джейн, — говорит она негромко. — Я не имела права говорить так. Пожалуйста, забудь об этом. — Ты можешь говорить со мной обо всем, Лисбон, — говорю я ей. — Наверное, мне все равно нужно сказать тебе кое-что. Просто у нас не было много времени для разговоров в эти дни. — Я знаю. Я не могу винить Фишер за желание присматривать за тобой в поле, но мне не хватает нашей совместной работы, — она слегка улыбается. — До тех пор, пока она не возвращается и не рассказывает о том, что ты устроил на этот раз. Тогда я рада, что мне не нужно везде за тебя извиняться. — Ну, я тоже определенно скучаю по тебе в поле. Фишер намного медленнее, чем ты, ловит мои сигналы. И она иногда такая неловкая. Она заставляет людей остерегаться, и это осложняет мою работу. — Я уверен, с опытом она будет лучше, — говорит Лисбон. — Но ты хотел мне что-то сказать? — ее мягкий голос ассоциируется у меня с утешением и комфортом. — Мне нужно понять, кто я теперь, — разговор о себе — это то, чего я всегда избегал. Это очень сложно. — Когда я был мальчиком, я был сыном Алекса. Затем я был парнем Анжелы, а потом ее мужем. Затем отцом Шарлотты. Без этого я был просто шоумен. Пустая оболочка. Кольцо… это напоминание о том, кем я был, когда себе нравился. — О, Джейн, — с сочувствием произносит Лисбон. — Какое-то время я думал о себе, как твоём консультанте, или даже твоём партнере. Но теперь… я не знаю, кто я. Я не твой консультант и не твой партнер. — Как насчет моего друга? — предлагает Лисбон, и ее голос едва громче шепота. — Это большая честь для меня — быть твоим другом, — отвечаю я. — Но я не уверен, что достоин этого звания. — Конечно, достоин. Ты, конечно, не идеален, но ведь никто не совершенен. — Друзья проводят время вместе не только на работе, — указываю я. — Мы можем сделать это. Несмотря на все мои усилия, я зеваю. Лисбон замечает это, и так как мы отважились зайти на чересчур эмоциональную территорию, то говорит: — Я спокойно могу вести ещё несколько часов, так что если хочешь вздремнуть — валяй. — Спасибо. Разбуди меня, когда устанешь, — я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза; я благодарен за то, что она рядом со мной. Между нами ещё не все гладко, но начало положено. И впереди у нас длинная дорога.