Волчья доля

      Последний удар дается с таким трудом, будто негорящий за время боя начал превращаться в пепел раньше времени, дряхлея. Он рухнул на колени, роняя меч, и дрожащими руками держал душу Волчьей Крови, рвущуюся за новой жертвой. Пальцы дрожали, а сплетение энергии меж ними рычало, выло, кричало голосами множества зверей, верных стражей и хранителей, которые безмолвно выполняли свой долг вечность. Рыцари, как и он, они бились без страха и сомнений, отдавая свои клинки на службу кому-то другому, о ком негорящий пока не мог вспомнить, но в груди ныло что-то непривычно горькое, а сквозь виски острейшим копьем проносилась каждое мгновение боль, едва не заставившая его захрипеть. Негорящий слышал вой, тоскливый и умирающий, который вырывался из сути Волчьей Крови, и этот вой разрывал его на куски. Прижимая к груди только что вырванную душу, он не мог двинуться: привычные доспехи вдруг стали тяжелее камня, словно не в них он несколько минут назад кружил по залу в смертельно опасном танце хранителя Бездны, а верный меч, бледно отражающий огни вокруг, казался таким чужим… Не существовало ничего, кроме дикой боли, которая ревела зверем где-то внутри, отзываясь на призыв Волчьей Крови.       Негорящий не знал этих рыцарей, никогда не встречал о них упоминания, но, чувствуя сотни и сотни жизней, рычащих над сломанными клинками, он понимал, что они значат для него больше, чем любые сокровища. Тело, пусть мертвое, ломало до хруста костей, в голове звенела пустота и трескалась боль, разрываясь по швам. А ему не было дела до агонии, которая сжирала его: между пальцев бесновались отблески волчьей души, чей вой на мертвую луну напоминал храмовые песнопения. Ему хотелось послушать еще хотя бы пару мгновений…       Лудлет обратил свое внимание на негорящего, с почтением и честью державшего в руках душу Волчьей Крови. И, предлагая Чемпиону Пепла обратить эту душу в нечто иное, Повелитель Пепла знал, что услышит согласие. Нужно было лишь видеть глаза негорящего, едва различимые под шлемом, когда он первый раз прикоснулся к мечу волчьего рыцаря. Едва касаясь лезвия, хватаясь за рукоять с каким-то медлительным уважением, Чемпион Пепла был похож на кого-то совсем другого. Только вот зачем Лудлету Изгнаннику знать, кто на самом деле живет внутри того, кто может вновь зажечь пламя – главное, чтобы он выполнил, что должен.       В Храме глубин всегда было тихо. Особенно в самом начале, где среди свеч негорящий опускался на колени и упирал волчий меч в каменный пол, крепко сжимая дрожащими пальцами рукоять, а потом начинал тихо, медленно молиться. Он просил богов открыть ему, чья рука первой держала этот меч, когда он был еще целым. Он рассматривал каждое повреждение на лезвии, каждую царапину, пропитанную Бездной, и в груди становилось невыносимо тесно, мертвое сердце отзывалось смутной попыткой сделать удар, в голове звучали голоса хранителей, и все это каждый раз перекрывал волчий вой, глубокий и тоскливый, болезненный, разбивающий на куски то малое, что осталось от рассудка рыцаря. Негорящий хотел бы услышать громовые раскаты колоколов, глубокие голоса монахов и звон мечей хранителей Бездны. Он просто не мог оставить меч, убивающий его и дающий смутную надежду на то, что где-то здесь есть душа, так похожая на его.       В такие моменты Знак Тьмы становился костром, и клеймо горело с силой демонического пламени, перемешанного с дыханием дракона. Боль терзала, когтями вырывая глухие хрипы, рваные выдохи и нечто, столь явно напоминающее бесслезные рыдания, что негорящий почти ожидал когда-нибудь услышать собственные всхлипы. Его умершее сердце разрывалось под тоскливый вой и многоголосый крик, и покой был потерян навеки – никакому огню нельзя было доверить свою тоску, ни одно пламя не могло заглушить боль. Меч стал обязательством, клятвой, которую нужно было расшифровать, понять и выполнить.       Молитвы стали еще тише, превращаясь в шепот. Он чувствовал: если повысит голос, ему придется ответить на отчаянное рычание и горестные волчьи песни собственным криком.       Негорящий давно освоил каждый взмах волчьего меча, умелым ударом отправляя врага к предкам, но каждый выпад стоил чьего-то тихого, призрачного вздоха, который прятался среди хранителей Бездны. И один этот вздох, приходясь на момент полного молчания, вонзал в спину зазубренный кинжал, по-бандитски проворачивая в ране. Вздох был полон боли, печали и вечного холода. Он принадлежал кому-то, у кого не было ничего, кроме долга и чести, и другая жизнь убила бы первого владельца волчьего меча. Негорящий не мог понять свое оружие, его сущность, но они сошлись в одном: слыша это глупое обращение, «Чемпион Пепла», они оба отфыркивались, как волк перед падалью, и мысленно отметали эту глупую кличку. Негорящему не нужна была кличка – у него не было имени, и этот факт устраивал его. В ответ меч отзывался рычанием, вновь переходящим в вой, полный неисполненного долга, разбитой в крошку надежды и одиночества, которое переполняло каждого из владельцев удивительного меча, кричащего голосами Волчьей Крови.       Заброшенные могилы вернули все на свои места. Именно так и именно здесь должно было закончиться все. Негорящий хотел бы содрать Знак Тьмы, который прожигал дыры в коже, постоянно нагреваясь все больше. Слишком близко к безумию, которое никак не остановить простыми молитвами. Его остановит только имя того, чья душа была ему отчаянно близка и вырывалась из волчьего меча, как с цепи срывается дикий зверь. Пустота в груди ныла и саднила смертельной раной, которую невозможно исцелить. Но ничто не могло помешать негорящему убить Чемпиона Гундира, как будто завладевшего этим местом, которое казалось роднее Храма Огня. И после, когда мертвое поджарое тело почти живым вернется к костру, чтобы лишь зачерпнуть эстуса, взгляд зацепится за ту самую торговку, которая так ценила пепел.       Слыша, как беснуются голоса хранителей Бездны, негорящий направится к старухе, которая предложит ему с лукавой улыбкой взглянуть на то, чего нет нигде, и больше не будет во веки веков. На старую, убитую временем и покореженную Бездной броню, при виде которой души волчьего меча подняли такой гвалт, будто приветствовали того единственного вожака, которого потеряли. Негорящий забрал эти вещи, и даже не видел, что лукавая улыбка старухи вдруг исчезла с ее губ. Она тоже видела позади Чемпиона Пепла кого-то другого, и он мог бы победить кого угодно, если бы не осечка в далеком прошлом. Некто, тенью скрывающий негорящего, был готов порвать каждого, кто ступит ближе. И душа, одна на двоих, была страшнее, чем любой из демонов и любой из кошмаров, бороздящих бескрайнюю Бездну.       Негорящий остался среди Заброшенных могил абсолютно один – он лично позаботился об этом, и меч молчал, принимая волю того, кто направлял удар. И в тишине, где забылось все, стало ясно, что оружие ждет, как матерый волк ждет тот момент, когда можно прокусить горло врагу. Они не были врагами, но ожидание раскидало их по разные стороны бездонной пропасти: хранители Бездны отчаянно ждали свободы, а мертвец ждал ответ на собственный вопрос, впервые чувствуя тяжесть меча так явственно.       Оставляя волчье оружие рядом, на камнях, негорящий стянул свои доспехи, ледяными пальцами касаясь чернеющих дыханием Бездны кольчужных колец и синей ткани, живущей вне времени. Прикосновения заставляли Знак Тьмы не просто раскаляться, но посылать сквозь мышцы реки огня, темным ядом заполняющие пустоту внутри негорящего. Доспехи легли на ледяную кожу, словно литые, и древний металл оставался безмолвным ровно до того момента, как Чемпион Пепла надел шлем. С этой секунды Чемпиона больше не было, как никогда не было раньше.       Негорящий рухнул на камни, чувствуя, как Бездна раздирает его на части, вгрызается в сознание, как проклятие переполняет его, принося агонию, какой не приходилось испытать никогда. Он не мог сдержать хрипа, и слышал, как ликующе воют хранители Бездны, беснуясь, подобно стае. Голова раскалывалась, нити боли шипастыми кнутами опутали все тело и царапали глубоко, до костей, не проливая ни капли крови. Хотелось сорвать кожу, вывернуть наизнанку самого себя, лишь бы когти перворожденной Бездны не терзали с такой силой, но оставалось лишь ждать, борясь с бесконечностью. Стойкость есть даже у мертвых, и в какой-то момент Заброшенные могилы услышали надрывный, нечеловеческий крик, в котором металл схватился с молитвой. Чистая агония превратилась в пытку, медленно тянущую боль за собой. Мертвое тело рыцаря ломало и корежило так, будто его по-настоящему терзали сотни и сотни душ, клинков и зубов.       В какой-то момент все стихло, оставляя шлейф убивающих воспоминаний. Не справился, не свершил обещанное, погиб так глупо и рано, сдался Отцу Бездны. Новый взрыв боли: первый из тех, кто владел темными душами, сломал его невыносимыми увечьями, повреждая рассудок и раскалывая привычный мир на сотни осколков цвета чернейшей черноты. Рыцарь с волчьим сердцем бросил все, чтобы исполнить долг, оставил пустышку с фарфоровым лицом, которая тянулась к нему из чистой наивности, оставил двух товарищей, которым прикрывал спину, оставил под защитой своего волка и ушел, чтобы погрязнуть в Бездне. Он встретил смерть, которой не заслужил. - ... Арториас, - шепот не слышен, отображаясь лишь в движении губ, и над негорящим стоит тень волчьего рыцаря.       Грудь сдавило, хочется закашлять, но не хватает сил. Силы есть, чтобы убитое множество раз тело свернулось на камнях в стремлении заглушить невыносимую боль. Слышатся рыдания, вновь без слез, и негорящий задыхается, пока со стороны меча гудит стройный хор голосов. Путник Бездны не мертв, он делит душу с тем, кто поддерживает их жизнь, и хранители, глухо отзываясь на голос хозяина, понимают, что свободы не получат никогда. Тенью из Бездны Арториас стоит за плечами негорящего, смотрит на муки, что перенес сам, и дает клятву исполнять долг, который плащом укрывал их обоих. И их клятву услышал только Старый Волк Фаррона, который не ждал от равного себе никаких молитв - вой на умирающую луну связал их прочнее уз ковенанта. Поэтому после, забирая пропитанный Бездной щит и кольцо, ждавшее своего владельца веками, негорящий видел в мудрых глазах Старого Волка молчаливое уважение к расколотой душе, которую связали цепи долга.       Рыцари живут честью, живут вечным льдом в сердце, и ни один враг не устоит перед сутью Волчьей Крови, чьей обителью стали Заброшенные могилы. На обломках мира он будет выполнять свой долг, его будут сражать снова и снова, чтобы он вернулся, набирая силу. Он будет вечно падать в пламя, идти за огнем, как негорящий, и в благодатном одиночестве скитаться среди проклятых земель, как Путник Бездны.       Бездна поднимается, как встает человек, а рыцарь, чья душа давно поделена пополам, будет ждать новой встречи, как волк. И в этот раз вечный круг замкнется.