жизни разваливаются по частям

      Белые орхидеи ужасно смотрятся с жёлтой скатертью.       Эта мысль крутится в голове Панси уже второй час, все никак не исчезая. Канареечный цвет рябит на периферии сознания, раздражает зрачок. Она моргает, пытаясь убрать эту картинку с сетчатки, но та въелась настолько сильно, что, кажется, ещё чуть-чуть и глаза начнут слезиться. Она оглядывается. Удивительно, что никто, кроме неё, этого не чувствует.       «Зачем эта поганая скользкая тварь вылезла из своего подземелья!» — слышит она чей-то приглушенный злобой голос за спиной, когда в очередной раз щурится. Она находит в себе силы улыбнуться и гордо поднять подбородок, словно не слышит грубых слов, словно не видит презрительных взглядов, словно не чувствует проклятий, что ударяются об её Протего.       То же делает Драко Малфой. Он сидит через три столика, его лицо выражает безразличие и скуку, но Панси знает его столько лет, что только по безупречной осанке может определить, насколько он напряжён. Его рук не видно в складках мантии, но Панси знает, что он крепко сжимает палочку, готовясь в любую секунду отразить удар.       Приглашение на свадьбу было лишь жестом вежливости, и их явно не рассчитывали здесь видеть, но Малфой решил удостоить это место своим присутствием, и Панси просто не смогла не прийти. Это же её место, её роль: сидеть рядом со слизеринским принцем и смотреть влюблёнными глазами.       Как же, блять, без этого цирка.       Панси устало проводит рукой по лицу, трёт переносицу, пытаясь избавиться от сильной головной боли. Вся её личная драма может уместиться в двух предложениях: Панси любит Драко, Драко любит Гарри, а Гарри любит Джинни. Панси не любит никто.       Панси, в общем-то, привыкла, что судьба к ней не снисходительна, потому что некрасивые девочки никому не нужны. Она знает, что это правильно, но, черт, от этого не легче.       Шампанское, очередной бокал которого оказался в организме раньше, чем Панси успевает заметить, не уменьшает скуки. До церемонии ещё полчаса, а Панси уже сделала все, что могла: рассмотрела гостей, вспоминая их родословную, размер кошелька и должность в Министерстве; посчитала количество рыжих макушек, то и дело сбиваясь; добавила слабительного в бокал парня, что весь вечер сверлил её взглядом. Она даже попыталась завести пару ничем не обязывающих разговоров, но от неё шарахались, как от Адского пламени. Она, в общем-то, и сама бы так поступила, если бы была возможность.       Панси ведь прекрасно знает, что пустышка. Внутри неё так же, как и снаружи: ужасно.       Она расправляет складки на своём бархатном миртовом платье в пол, чувствуя себя не столько белой вороной, сколько неприметной, горькой полынью среди золотарников, горицветов и васильков: девушки блистали платьями всех цветов радуги; сюртуки и мантии мужчин украшали различные цветы. На свадьбе было только два темных пятна — она сама и Драко Малфой.       Панси смотрит на изящные пальцы, что чересчур крепко сжимают бокал, на чёткую линию челюсти, в серые глаза, внутри которых ворочаются айсберги боли, и ей горько. Она понимает, она знает, что значит любить кого-то безответно. Астория жмётся к его груди, что-то рассказывает, смеясь, но тот даже не пытается делать вид, что слушает. Его взгляд прикован к кому-то, кто сидит за другим концом стола, и Панси, разумеется, знает к кому.       Ей не хочется видеть ни смотрящую на неё с видом победительницы Асторию, ни Малфоя с глазами побитой любимым хозяином собаки, ни сочувствующих насмешек соседей. Нет, сейчас она нуждается в Блейзе, чей взгляд всегда прожигал душу насквозь, вытаскивая на свет самые грязные секреты, чьи руки обнимали до хруста рёбер, а шутки заставляли забыть о плохом дне. Но его нет рядом.       Она поднимается, чувствуя, что её тошнит, выходит на крыльцо и делает два глубоких вдоха, пытаясь задохнуться. Не получается. Кружится голова, и Панси щелкает пальцами, материализуя сигарету. Панси не любит курить, она честно не понимает, что люди в этом находят, но сейчас хочется. До ритуала ещё целых двадцать три минуты, ей надо сделать хоть что-то.       Панси зябко передёргивает плечами, выпуская из лёгких дым, и тот заполняет всю улицу. Мантия бы сейчас не помешала. Она пытается слиться с этим вечером, почувствовать запах догорающего заката, сильного северного ветра, спокойствия. Но чувствует лишь приторно-сладкий привкус пепла на языке.        — Великолепная свадьба, не так ли? — говорит она, слыша тяжёлое дыхание за спиной.        — Ты не была на моей, вот где было шикарно — отвечает Драко, поджигая сигарету и пускаясь в рассуждения, но Панси не хочет слушать. Она не просто так туда не пришла.        — Тяжело, да? — спрашивает она, обрывая вдохновлённую речь о сервизе его матушки. Драко замолкает на середине слова, его лицо мрачнеет. Он отворачивается, сжимая сигарету меж пальцев так, словно вот-вот сломает её. Он зол, действительно зол, но эта злость какая-то беспомощная, бессмысленная, жалкая, потому что она никогда не дойдёт до того, кому она в действительности предназначена. Он трёт шрам на ключице, что оставил Поттер, и Панси знает, о чем он думает: он готов подставиться под заклинания ещё тысячу раз, чтобы хоть раз увидеть в глазах Поттера страх за него.       Они молчат, стоя плечом к плечу. Тишина обволакивает, не согревая их. Они курят, смотря куда-то вдаль и думая каждый о своём. Курить у них всегда получалось лучше, чем жить.        — Не помню ничего хуже, — наконец, тихо говорит Драко. Панси кивает: это она понимает слишком хорошо. Несчастье, видимо, передаётся воздушно-капельным. — Я всегда надеялся, что у меня есть шанс, но… — он неопределённо пожимает плечами, вновь затягиваясь. Она следует его примеру. Руки уже озябли. — У меня ещё есть девятнадцать минут, — Панси молчит о том, что у него не было ни секунды, ведь Поттер никогда ему не принадлежал.        — Ты женат, — напоминает она вместо этого, чувствуя безграничную усталость.        — Стоит мне щёлкнуть пальцами, и начнётся бракоразводный процесс. Это не составит труда, — как ни в чём не бывало, пожимает он плечами, словно все это так легко — выгнать из своей жизни человека, будто он имеет право распоряжаться чужими жизнями и чувствами. У неё возникает неприятное чувство в груди.        — Она любит тебя, — Панси знает, насколько это жалко, но не может ничего с этим поделать. Драко кривит красивые губы в усмешке и выплёвывает:        — Ты тоже.        — Что ты несёшь? — грубо спрашивает Панси, пытаясь не подать виду, что дыхание перехватывает.        — Перестань, — настолько безразлично, холодно, твёрдо, что зубы сводит от холода. Панси пытается сделать вдох, но воздух режет глотку, камнем опускается в лёгкие, ядом проходит к сердцу. — Я все знаю, — Панси молчит. Она и не знает, что сказать.       Это на самом деле разбивает её саму. Панси прекрасно знает, что он не любит её, — никто не любит некрасивых и бесполезных, что вы, — но она не готова к тому, что ему настолько наплевать на неё и её чувства, что он смеётся над этим в лицо. И вот это, блять, очень-очень-очень больно.        — Кто? — выдыхает она через вечности, что сталкиваются в её мозгу.        — Астория.       Панси горько хмыкает, вспоминая середину пятого курса, когда в её руки попал рецепт Амортенции. Она читала какую-то книгу из Запрещённой секции, и в ней, вместо закладки, лежал пожелтевший от старости лист. Обычно там оказывались смертоносные заклятья и яды, убивающие в первые несколько секунд, но Панси повезло, как тогда ей показалось. Сейчас, оглядываясь назад, Панси понимает, что это было нихера не так. Лучше бы попалось черномагическое заклинание, честное слово. Любовь оказалась слишком сильным ядом, что разъел её подчистую.       Блейз, соображавший в зельварении гораздо больше, сказал, что приготовленное зелье по этому рецепту определённо точно принесёт нужный эффект, и отдал его с такой двусмысленной улыбкой, что Панси, показавшая этот лист только для смеха, почувствовала головокружение. Она знала, что весь Хогвартс был в курсе этой глупой влюблённости, но привыкла, что никто не совал в это нос; себе дороже. Но это был Блейз, исключение из каждого правила. Панси промолчала, и Блейз, поймав её умоляющий взгляд, не стал развивать тему. Остаток вечера они обсуждали эссе по нумерологии и поход в Хогсмид на выходных, но перед тем как отправится спать, Блейз услужливо заметил, что видел пару нужных ей ингредиентов у Снейпа.       Панси практически три недели ходила вокруг, запрещая себе даже думать об этом. Потому что она в любом случае бессильна. Нельзя заставить человека любить тебя, а вот ненавидеть — запросто, а в том, что Драко будет ненавидеть её после этого, она нисколько не сомневалась. Хотя ей, в общем-то, нечего было терять. Отношения между ними и так были слишком странные: он на дух её не переносил четыре дня в неделю, а остальные три их общение нельзя было назвать даже дружеским.       Но Панси в конце концов не выдержала. Святочный бал был не за горами, все вокруг в открытую смеялись над бедной глупой девочкой, и Панси просто устала. Ей надоело сидеть на любом мероприятии в одиночестве, наблюдая за счастливыми парами, или не приходить вовсе. Панси тоже хотела немного радости, завистливых взглядов и хоть раз не чувствовать себя уродиной. Она ведь заслужила хоть маленький кусочек счастья, да?       Она готовила зелье практически неделю. Сама наведалась ночью в кабинет Снейпа, чуть не попавшись, искала травы в Запретном лесу, вставала ни свет ни заря, чтобы помешать варево. И ведь она действительно верила, что это стоило того, что это могло хоть что-то изменить. Панси, в конце концов, было всего пятнадцать.       Наконец, в её руках оказался флакон с практически лучшим, что она могла создать. Панси и сейчас может почувствовать тот запах, просто закрыв глаза. Едва уловимый аромат маминых духов, дыма сигарет Блейза, который и научил их курить, покатываясь со смеху от их скривившихся лиц при первой затяжке, и мятного шампуня, которым всегда пользовался Малфой.       Дело оставалось за малым — подлить зелье в бокал. И все складывалось как нельзя лучше — густой тыквенный сок мог бы скрыть его, Малфой отвлёкся, в их сторону никто не смотрел, кроме, разве что, Блейза, но тот лишь одобрительно улыбнулся, словно давно этого ждал. Но, когда Панси уже была готова добавить Амортенцию, она случайно взглянула на Драко, и… просто не смогла.       Влюблённый взгляд, направленный на Гриффиндорский стол, которым он никогда бы не посмотрел на неё, вышиб из колеи, выбил почву из-под ног, пустил весь мир чёртовой каруселью, вылезти из которой не было возможности. Малфой кого-то любил. Этот холодный мерзавец, который считал себя главным везде и всегда, был способен на чувства.       И кто такая Панси, чтобы встать у него на пути?       Тогда она впервые узнала, слушая горячий шёпот Гринграсс-старшей, что Малфой влюблён в Поттера. Уже как два года или около того.       (Ей было все равно. Она всего лишь вылила остатки Амортенции и долго плакала, прижавшись к стене, подумаешь.)        — Почему? — посередине разговора спросил Блейз, когда вечером они курили на астрономической башне, скидывая ещё горящие окурки вниз        — Я не уверена, что сварила его верно, — даже не задумываясь, быстро ответила Панси, боясь сказать другое: «Я хочу, чтобы любили меня з а м е н я».       Горечь того разговора преследовала её ещё долго. Даже тогда, когда Драко сообщил, что на бал они идут вместе. Особенно тогда, когда весь вечер Драко был не с ней и витал где-то в своих мыслях, и в итоге она все равно просидела весь вечер на стуле.       Горечь не исчезала и после десятка шоколадных лягушек, и после трёх кружек сливочного пива.       От старых воспоминаний мышцу в груди сводит спазмом        — Знаешь, почему я женился на Астории, а не на тебе? — бросает он, явно желая причинить ещё большую боль, потому что больно ему самому. Панси привыкла к этому, она всего лишь удобная-верная шавка, которую можно пнуть в живот, когда зол, и быть уверенным, что та приползёт назад, — Потому что когда она узнает обо всем этом, — он неопределённо рисует окружность кончиком сигареты, захватывая её лицо, свою руку и тёплый свет, что сочится из здания, — она уйдёт, даже не задумываясь. А ты? — задаёт риторический вопрос он, и ей хочется ответить, что-то доказать, поспорить, хоть она и понимает, что это истинная правда.       Астория, в отличие от неё, помнит главное правило Слизерина: на первое место ставить себя. Сама Панси давно забыла об этом — именно поэтому она здесь, по этой же причине здесь Малфой. Среди двух человек они выбирают не себя.       Её сердце принадлежит Малфою — отчаянно и бесповоротно, но Драко оно не нужно, он спокойно бы пережил и без этого. Поэтому оно висит, словно бабочка, проткнутая иголкой, в дальней комнате как трофей, как голова оленя, в ряду миллиона подобных сердец.       Панси пытается медленно дышать, привести свой пульс в норму, что не слишком хорошо получается. Может, пора обратится в Мунго. Диагноз: бесполезность и уродливость, осложняется безнадёжной любовью.        — Я скучаю по Блейзу, — наконец, говорит она, потому что говорить уже не о чем: старые темы давно себя изжили, а новых — нет и никогда не будет. Их жизни давно разошлись, и осталось только совсем немного вещей, что объединяли: общее детство, её любовь и Блейз.       Драко долго смотрит куда-то перед собой пустым взглядом, вертя сигарету меж пальцев, а потом так тихо, что Панси кажется это выдумкой больного мозга, говорит:        — Я тоже.       Она тяжело вздыхает, затягиваясь.        — И что в ней такого? — тихо спрашивает Драко через мгновение, смотря как обычно ей за спину. В его голосе не остаётся и следа грусти, её сменяет тихая задумчивость и безнадёжная злость.        — Она гриффиндорка, — начинает Панси, чувствуя, что каждое слово скальпелем врезается в его тело. — У неё потрясающе покладистый характер, она вежливая, терпеливая, — она практически видит, как алая, под стать гриффиндорским цветам, кровь заливает сероватый в крапинку мрамор. Она отворачивается. — Её семья всегда была на его стороне; у нее нет этого, — Панси кивает на своё предплечье, где, сквозь слои маскировки, они оба могут разглядеть череп и чёрный дым. Драко дёргается. Она смотрит на невесту, на её рыжие волосы, что рассыпались по покрытой мелкими веснушками спине, и улыбку. Тело движется изящно и легко, и Панси чувствуя зависть, переведя взгляд на своё отражение в отполированном зеркале. — И она красивая.       Это удар для них обоих. В самое сердце. Лицо Малфоя остаётся равнодушным, но Панси чувствует, как деревенеют его мышцы, и сердце останавливается на несколько бесконечных мгновений. Панси слышит это и сразу же жалеет о сказанном. Ей не хотелось причинять боль. Потому что он не заслужил подобного.       Малфой в три движения докуривает сигарету, бросает, топча ботинком, холодно кивает и уходит. Он снова растоптал её сердце своими идеально вычищенными туфлями.       Панси уже устала. Она устала вечно сидеть в стороне, наблюдать, как её глупое, такое же некрасивое, уродливое сердце разбивается раз за разом, даже не успев собраться. У неё болит в подреберье, и ей чертовски надоело носить маски, пытаясь выполнить свой долг — оберегать человека, которого любит. Но он в ней совсем не нуждается, вот в чем ирония.       Миссис Паркинсон все детство твердила, что любви нет. И сейчас, повзрослев, Панси хочет, чтобы мать была права. И она уверена, что мать и сама этого хотела, когда возвращался отец, пьяный и пропахший чужими духами. Она докуривает, придирчиво осматривает себя в зеркале, повешенном перед входом, поправляет макияж щелчком пальцев.        — Ты – ничтожество, — шепчет она себе напоследок.       Отражению, кажется, больно.

***

      Панси понимает, что уже перебрала с шампанским, что ещё чуть-чуть и с утра она себя не соберёт по частям, но её это не волнует. Собирать-то уже нечего. Драко ей причинил столько боли, что крошек сердца хватит, чтобы заполнить весь Малфой-мэнор с подвалов до башен.       И она уже, блять, ничего не чувствует. Её грудную клетку давно вскрыли, сердце вынули, а в душе плодятся черви размером со змей. Панси чувствует лишь усталость и желание сдохнуть.       У неё внутри пепелище. Она слышала, что огонь очищает, и видимо, её душа была слишком грязна, чтобы сохранить хоть кусочек. Только иногда она чувствует что-то, будто болят старые шрамы на перемену погоды. Остальное же время она делает все по инерции, по привычке. Она уже давно может вытащить душу и выкинуть сердце по причине просроченности, но оставляет их, втайне надеясь, что когда-нибудь Малфою или кому-нибудь ещё они понадобятся.       Панси периодически хочется сломать ребра, и вычистить всю любовь к Драко оттуда. Выкинуть, уничтожить, убить раз и навсегда. Она много раз стояла у этой точки, но ни разу так и не решилась: она убьёт и часть себя. Лучшую часть, на самом деле, не тронутую ничем и никем.        — Не думал, что вы придёте, — раздаётся голос, вырывая Панси из мыслей. Рядом стоит Поттер с дружелюбным выражением лица. Только его не хватало, честное слово.        — И такое пропустить? — она пытается улыбнуться, но выходит ужасно, она чувствует. — Нет, Поттер, — она качает головой для пущего эффекта, — я обязана все запомнить, чтобы потом дать интервью Скитер, — Поттер кривится, но не отходит. — Расскажи мне, Герой… — делает Панси ещё одну попытку спровадить его подальше. — Как среди такого огромного выбора, — она кивает на толпу разношёрстных девушек, сидящих за столиками, — ты выбрал непримечательную замарашку, да ещё и осквернительницу крови? — старые ругательства привычно слетают с губ, но мимолётно, быстро, не вкладывая в них былого смысла и злости. И он чувствует это.        — Малфой из тех стаек девиц, которые преследовали его, тоже выбрал самую невзрачную, — отмахивается он. — Вопрос в другом: почему не тебя? — Панси чувствует злорадство в словах героя, и не удивляется: это должно было случиться — расплата пришла. Они поменялись местами, теперь её очередь получать оскорбления, а его — торжествовать.        — Малфои теперь имеют шаткое положение, — пожимает она плечами, — поэтому мы обоюдно решили, что мне стоит выйти замуж за лорда из Франции, — врёт Панси, потому что реальность совсем не такая радужная: Малфой поставил её перед фактом, что женится на Астории, буквально за месяц до свадьбы, и матушке пришлось практически полгода искать того, кому можно сбагрить свою некрасивую дочь.       После ареста лорда Паркинсона они потеряли своё прежнее влияние. Мать ругалась на новую власть, на авроров, на Поттера, но Панси не поддерживала её в этом. Потому что это нормально, что победители судят проигравших, потому что её отец впервые получил то, что заслуживал.        — Во всем ищете выгоду, — ухмыляется Поттер. — Не надоело вам жить по расчёту?        — Это не расчёт! — ощетинивается Панси, хоть и не хочет обороняться. Одно только упоминание Малфоя заставляет её начать перепалку, что опять подтверждает, что она ляжет костьми за него. — Это долг перед семьёй, понимаешь? — Поттер все ещё усмехается, и Панси чувствует смутное желание донести до него. — Каждому из нас нужно поддерживать авторитет семьи. Никто не может ступить ни на шаг влево или вправо, потому что это сразу заметят и осудят. Тебе ли этого не понять? — безнадёжно говорит она, понимая, что не в состоянии объяснить мысль до конца, но Поттер неожиданно серьёзно кивает.        — Я никогда не думал об этом, — кто-то зовёт его по имени, и он, жестом извиняясь, отходит.       Она чувствует, как чей-то взгляд сверлит ей дыру между лопатками. Малфой злится, невыносимо злится, потому что она заняла его место, потому что сейчас тут должен стоять он. Злиться, кусаться, огрызаться, но смотреть преданно-влюблённым взглядом.       Что же они за уроды? Люди, неспособные показывать свои чувства и говорить о них. Люди, которые делают вид, что у них все хорошо, пока жизни разваливаются на отдельные составляющие. Они изломаны, по их венам течёт вместо крови раствор преданности напополам с собственной болью. Они настолько бракованные, что их давно пора в утиль.       Это Малфой. Сначала он разрушает её, затем разбивается сам, и Панси приходится собирать его сердце по кусочкам, словно хирургу. На себя сил уже не хватает.       Она слышит смех Астории и понимает, что Малфой в отличие от неё совсем не один. Сейчас он вернётся домой, и Астория всю ночь его будет целовать, успокаивать, просто быть рядом. А Панси будет одна, одинокая-одинокая, в своём огромном поместье. Холодном, некрасивом из-за отсутствия ухода, никому ненужном.       Ничтожным. Жалким.       (И речь не только поместье)       Она делает глоток из бокала, надеясь захлебнуться шампанским. Не самая худшая смерть, в целом.        — На чём мы остановились? — спрашивает Поттер, вновь появившись, и Панси неожиданно наклоняется, целуя его в щеку. Всего лишь лёгкое прикосновение, но она чувствует себя отомщённой: Драко никогда не сможет сделать так.       Краем глаза она замечает, как Малфой притягивает Асторию, и отворачивается: она видела это сотню раз. Она моргает, сглатывает сухой комок в горле, даже не смотря, но чувствуя этот грязный, неуместный, но законный поцелуй. Панси больно.        — Слишком много шампанского?— добродушно спрашивает Поттер, не замечая всего, что происходит в полной мере.       Слишком много чувств, блять.        — Может быть.       Когда она смотрит опять, она видит хмурого Малфоя и Асторию, по неестественно прямой спине которой можно было понять сразу — ей больно тоже. Три человека, пытающихся задеть друг друга, которые при этом задевают ещё и себя. Потому что мягкие. Она не завидует Астории в такие моменты, та владеет телом Малфоя, но не душой и сердцем.       Панси смеётся, а внутри у неё лопаются цистерны с жидким огнём. Она чувствует ненависть. Не к Поттеру, тот не виноват, что лучше её во всем, не к Астории — она, в конце концов, тоже несчастна, как бы не пыталась показать обратное, и даже не к Драко, потому что он, блять, прав, что не полюбил её. Она ненавидит себя, свой курносый нос, тонкие бледные губы, ломкие жидкие волосы, узко посаженные, невыразительные глаза. Её ненависть настолько сильна, что ей хочется себя ударить, да посильней, и бить до тех пор, пока синяки не покроют все лицо, хоть чуть-чуть скрыв уродство.        — Иди уже к своей невесте, — фыркает она как можно веселее. — Она скоро изведётся от ревности. Жених должен проводить полчаса на свадьбе явно не с гостьей, которую даже толком и не ждали.       — Знаешь, — говорит он неожиданно, вряд ли услышав её последние слова, — я ведь писал три приглашения: чете Малфоям-Гринграсс, тебе и Забини. Где же он?        — Я думаю, он бы пришёл, — грустно ухмыляется Панси, и у неё ощущение, что в район солнечного сплетения прилетело заклинание, превратив все внутренности в кровавые сгустки, — если бы смог.       Поттеру не хватает этого объяснения, он хочет что-то спросить, но слышится хрустальный звон — сигнал о начале ритуала, и ему приходится уйти.       Панси берет ещё бокал шампанского. Руки дрожат, а сердце трещит по швам.       Её жизнь разрушена на кусочки, но это, в общем-то, не новость.

***

      Панси уходит со свадьбы в тот же миг, когда заканчивается ритуал. Она оставляет записку с поздравлениями, подарок — дешёвый самопомешивающийся котёл, в надобности которого всем и каждому её убедил торговец, — и около дюжины пустых бокалов.       Она пошатывается, выходя на улицу и напоследок кидая взгляд на Малфоя. От хваленной осанки не остаётся и следа — он горбится, вцепившись пальцами в обивку стула, а маска слетает с его высокомерного лица, являя испуганного и уставшего мальчишку. Его аристократичная белизна кожи истончается, становясь серой. Астория что-то спрашивает. Панси зло ухмыляется, понимая, что до неё ещё не дошёл истинный порядок вещей. Она отдаст многое, чтобы увидеть выражение её красивого лица, когда до неё, наконец, дойдёт, в чем (в ком) дело.       Она идёт по улице, чувствуя холод. Панси посильнее закутывается в мантию, с третьего раза вспоминает, где живёт, но палочка отказывается слушаться, заклинание — всплыть в памяти, а мир — шататься. Она налетает на кого-то, запинаясь и усаживаясь на грязный тротуар. У неё кружится голова.       Она опять вспоминает Блейза.        — Я бы хотел умереть на войне — тихо говорит он, когда они сидят в подземелье на грязном и пыльном полу. Он достаёт сигарету, щелкает несколько раз пластиковой зажигалкой, но огонёк не появляется: впервые на памяти Панси его руки дрожат.        — Инсендио, — шепчет Панси, поджигая его сигарету. Маленькая оранжевая точка подожжённого фильтра подсвечивает пальцы Блейза красными мазками крови. Она не видит его лица, но чувствует усталость, которая свалилась на его плечи. Она кладёт руку на его плечо, пытаясь забрать хоть частичку себе, хоть и сама измотана под завязку.       Война истощила их, хоть они и не принимали участия в битвах. Их дело — улыбаться, выходя в сад, словно и не видя труп, валяющийся посреди тропинки. Спокойно ужинать, будто не слыша криков с нижних этажей. Сидеть на допросе, делая вид, что не видят крови и красных вспышек.       Панси не чувствует, что поступила неправильно, призвав выдать Поттера. Разве она виновата, что ей хочется жить? Что ей не хочется защищать Мальчика-который-почему-то-не-сдох ценой своей жизни?        — У нас с тобой нет будущего, — продолжает Блейз, откидывая отросшие пряди со лба. — Если победит Поттер, нас кинут в Азкабан. Если нет — долгой жизни никому не видать.       Панси жмурится, ощущая притворно сладкий привкус пепла на языке.        — Давай останемся здесь. После что-нибудь соврём, сбежим, нам впервой, что ли? — бездумно цепляясь за его свитер, просит Панси, и Блейз вымученно молчит. Им всего по семнадцать, и им страшно.        — Ты же понимаешь, что мы так не сможем, да, Пэнс? — она не отвечает, уткнувшись в его плечо и рыдая.       Панси вздрагивает, ощущая первые капли дождя. Она поднимается на ещё ватные ноги, в ушах оглушающе шумит кровь.       Панси, наконец, собирается с мыслями, с собой и аппарирует.       Её квартира, конечно же, оказывается ужасающе пустой. Панси бывала здесь редко, пьяная и несчастная, приползая лишь для того, чтобы зализать раны вдали от материнских глаз.       Когда-то Панси мечтала, что она станет для неё настоящим домом, уж точно лучше поместья с отцом-тираном и вечно пьяной матерью, что они будут жить здесь с Блейзом после Хогвартса. Но этому не суждено было случиться, и квартира вызывает лишь горечь внутри. Да и дома у неё теперь нет: он исчез вместе с Хогвартсом и Блейзом       Когда обнаружилось, что Блейз пропал, в спасательный отряд они пошли вместе с Малфоем. Три дня они обшаривали окрестности, кричали поисковые заклинания, которые работали с перебоями из-за большой концентрации магии той ночью, лазили на деревья, разрывали холмики, находя припрятанные трупы, но следов Блейза не было нигде. Словно его никогда и не существовало. Панси изо всех сил пыталась не забыть Блейза, но его лицо с каждым днём вспоминалось все трудней. К концу недели от него остались лишь глаза. Грустные, с невидимым упрёком.       Малфой был злой, дёрганный, беспокойный. Он рычал на всех и каждого, не подпускал никого ближе, чем на пару метров, и по ночам кричал от кошмаров. Панси не спала, гладя его по волосам, слушая всхлипы и одно и то же имя. Сейчас они были близки как никогда, но это сближение имело непомерно высокую цену. К тому же, это ничего не меняло. Между ними все ещё были сотни миль, любовь к Поттеру и уродливость Панси. Поэтому она запрещала себе на что-либо надеяться. Надежда — поганое чувство.       Панси до последнего верила, что Блейз где-то рядом, лежит, не в состоянии позвать на помощь, или пытается выбраться из чьего-то плена. Но его нигде не было. К концу недели, она сорвала голос, стерла ноги в кровь, перестала спать, есть и скурила около семи пачек сигарет. Панси не позволяла никому останавливаться, постоянно подгоняя. Весь отряд крутил пальцем у виска, понимая, что просто так тянут время, вместо того, чтобы признать очевидное: они его уже не найдут. Но почему-то сказать об этом Панси, чертовски похудевшей, бледной и измученной, но от этого более опасной, никто не решался, поэтому они всё искали, не покладая рук.       Наконец, когда они обшаривали практически половину леса, чуть не погибнув с десяток раз, все отказались идти дальше, не смотря на заявления Панси. Во время спора Малфой, не церемонясь, грубо схватил её за руку, останавливая.        — Это бесполезно, — сказал он холодно. — Искать дальше смысла нет. Он давно сбежал.       И Панси действительно не могла поверить в то, что услышала. Потому что, да, ее отношения с Блейзом были лучше, чем его с Малфоем, да что там, практически все говорили о том, что они тайно встречаются, забывая о её влюблённости. Но, несмотря на это, Блейз был другом и Драко. Блейз сотню раз вытаскивал его из передряг, помогал ему из последних сил и всегда поддерживал. Не уж-то всё это стёрлось из его памяти так быстро?        — Как ты можешь так говорить?        — Хватит, Паркинсон, — обрывая её, ухмыльнулся Драко. — Прекрати разыгрывать комедию. Мы оба его хорошо знали…        — Перестань, — попыталась Панси, потому что она действительно не хотела это слушать.        — …он всегда думал только о себе самом…        — Замолчи.        — … и сейчас решил спасти свою шкуру, как и всегда.        — Заткнись! — закричала Панси, со всей силы ударив его по щеке.       Звук пощёчины оглушил, отдался набатом в ушах, заставил всех замереть. Драко неверяще посмотрел на неё с такой злостью, что казалось, что он был способен превратить океан в пустыню только одним взглядом.       Он решительно подошел еще ближе, словно пытаясь дать сдачи, но Панси не отвела взгляда и не двинулась с места. Она не чувствовала страха, ей теперь было всё равно. Он играл желваками, его губы превратились в тонкую ниточку прилипшей улыбки, но в его сосредоточенном взгляде она различила едва заметное чувство. Сожаление. И только это остановило Панси, чтобы не ударить во второй раз. Чтобы не раскрасить его лицо темно-бардовыми пятнами. Чтобы не выплеснуть все, что накопилось внутри, что ело её заживо.       Малфой сверлил её взглядом, кончик его палочки упирался в подбородок, а его рука сжала её запястье так сильно, что, наверняка, оставила синяки. Панси не знала, сколько они так стояли, смотря друг другу в глаза, впервые открываясь полностью, не прячась. Драко все же резко развернулся, со всей яростью толкнул подвернувшегося парня с пятого курса и ушел. Остальные, все ещё потрясённые из-за случившегося, аппарировали.       След её ладони алеел на его изящной скуле.       След его ладони саднил ожогом на её сердце.       Они квиты.       Панси выворачивает наизнанку.       Она смотрела на погребальный костер. Смотрела, как горели тела, некогда бывшие однокурсниками, чьими-то друзьями, чьими-то возлюбленными. Как плакали родные погибших, обнимая полусгоревшие трупы и получая ожоги. Как бездумно обнимались вчерашние школьники, смотря на руины замка. Как разрушенная в одночасье жизнь выбиралась из-под обломков, загораясь внутри каждого с новой силой.       Блейза не было среди мёртвых. Среди живых, в общем-то, тоже.       Все ходили вокруг, о чем-то говорили, но как-то бездумно, нелепо, искусственно. Пока не о чем было разговаривать, если только кричать о победе и шептать слова скорби. Панси и сама получила несколько грустных взглядов и пару сухих слов сочувствия. И ей все это нахер не было нужно. Ей был нужен Блейз.       Она как наяву видела тело Блейза, присыпанное листьями, лежащее как изломанная кукла, видела его стеклянные глаза, его руку, крепко сжимающую палочку. Картинка отпечаталась на внутренней части век, все время стояла перед глазами.       Она вспомнила его мать, которой решила лично сообщить о том, что её единственный сын без вести пропал. Та давилась своим смехом, задыхаясь от слёз. Панси стояла рядом, не зная, что ей нужно делать, чувствуя внутри опустошённость. Она сбежала оттуда сразу же, как у неё появилась возможность. Панси просто не могла справиться. Просто, блять, не могла.       Боль поднялась вверх по горлу, и она почувствовала, как в лохмотьях её тела умерла надежда, и беззвучно закричала.       Пахло гарью.       Воспоминания не дарят покой, а заставляют ныть старые шрамы. Мерлин, как же Панси устала.        — Что же ты наделал, Блейз? — шепчет она, скатываясь по двери. Она откидывает голову, стукаясь о тёмное дерево. Из кармана тёплой мантии выскальзывает пластиковая зажигалка.       Зажигалка самая обычная — темно-зелёная, с отколотым краешком и стёршимся рисунком, но для Панси это самая ценная вещь на свете. Она крепко сжимает её в ладони, порезавшись об острые углы, и смотрит на неё до тех пор, пока черты не искажаются. Из груди вырывается всхлип.       И впервые со дня войны Панси чувствует, как по её щекам текут слезы.